Я взяла трубку, и голос мамы зазвучал в динамике — бодрый, даже чуть навязчивый, с той особенной интонацией, которую она включала, когда хотела скрыть тревогу за излишней весёлостью, словно надевала яркую маску поверх усталого лица. Она говорила быстро, чуть торопясь, и я слышала, как на заднем плане папа включил телевизор — знакомый гул новостей, который всегда сопровождал наши разговоры, когда я звонила им вечером.

— Васенька, мы уже три месяца тебя не видели! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала та лёгкая укоризна, которую я знала с детства. — Отец говорит, что соскучился. Да и я тоже. Ты совсем перестала появляться, даже на праздники не заехала. Мы так ждали тебя на день рождения папы, а ты прислала только открытку. Он, конечно, не показывает, но я-то знаю — он обиделся.

Я слушала её и смотрела на свои руки, которые всё ещё держали пучок мяты, и чувствовала, как пальцы слегка дрожат. Мне хотелось сказать, что я не могла приехать, что я была не в себе, что я пыталась собрать себя по кусочкам, как разбитую чашку, и не было ни сил, ни желания выходить из этого серого кокона, который обернулся вокруг меня. Но вместо этого я слушала, как мама продолжает: она рассказывала, что пироги уже остыли на столе, что бабушка Серафима на днях заходила и спрашивала обо мне, что соседка с первого этажа родила двойню и все такие счастливые, а я всё не еду.

Я хотела отговориться — сказать, что много работы, что клиенты, что простуда, что дождь, что угодно. Но в глубине души я понимала: разговор с мамой, когда она настроена решительно, невозможно перенести. У неё был особый дар — мягко, но настойчиво продавливать мои защиты, и я знала, что если сегодня я откажусь, то завтра она сама приедет ко мне, со своим неизменным пирогом и тревогой в глазах, и тогда я не смогу спрятаться за прилавком. К тому же в последнее время мне действительно было одиноко — квартира и лавка стали моей тюрьмой, их стены давили, воздух казался спёртым, и даже Барсик не оставлял в ней своих рыжих волосков, чтобы напомнить о прошлом.

— Хорошо, мам, — выдохнула я, и воздух вырвался из лёгких с тихим, почти неслышным стоном облегчения. — Завтра буду.

Я приехала на следующий день, к вечеру, когда город уже начал зажигать фонари и мокрый асфальт отражал их жёлтые огни, расплывающиеся в лужах, как акварельные пятна. Дом родителей был таким же, как я запомнила: старый, уютный, с облупившейся краской на входной двери и с занавесками в мелкий цветочек, которые мама повесила ещё в моём детстве и отказывалась менять, потому что «они хранят память». Я поднялась по лестнице, и каждая ступенька скрипела под моими ногами ровно так, как я помнила — третья, особенно громкая, всегда жаловалась на тяжесть шагов, словно старый пёс, который уже не может встать. Запах дома ударил в нос ещё до того, как я открыла дверь: суп, который мама варила весь день, и её любимые травы — чабрец, душица, мята, которые висели пучками на кухне, смешиваясь с ароматом свежеиспечённого хлеба. Я вошла, и мама уже стояла в прихожей, вытирая руки о фартук, и её глаза сразу же пробежали по мне — быстрый, опытный взгляд, который замечал всё: как похудело моё лицо, как запали скулы, как под глазами залегли глубокие, синеватые тени, которые даже тональный крем не мог скрыть, и как моя улыбка, которую я натянула при входе, не коснулась уголков глаз и повисла в воздухе фальшивой маской.