И я проснулась.

Я открыла глаза, и первое, что я увидела, — бледный, серый потолок с той самой трещиной, которая каждое утро напоминала мне о том, что я здесь, на Земле. Комната была залита серым светом утра — тем особенным, молочным светом, который бывает только в конце октября, когда солнце слишком слабо, чтобы пробиться сквозь облака, и всё вокруг кажется недоэкспонированным снимком. Дождь всё ещё шёл за окном, и его капли стучали по стеклу с тем же ритмом, что и вчера, — равномерным, усыпляющим, безжизненным. Но где-то на востоке, за крышами соседних домов, за тополями с голыми, мокрыми ветвями, появился слабый просвет — полоска бледного, почти невесомого золота, которая пробивалась сквозь серую пелену, как тонкая нить, прошивающая мокрую ткань. Этот просвет был таким слабым, что я могла бы принять его за игру воображения, если бы не одно "но".

На моей груди лежала брошь.

Я не помнила, чтобы клала её туда перед сном — обычно она ночевала на тумбочке, и я засыпала, глядя на её очертания в темноте. Но сейчас она лежала прямо на моём сердце, в ямке между ключицами, и была слегка тёплой, как будто её только что держали в чьих-то ладонях — не просто комнатная температура, а именно тепло живого тела, то самое тепло, которое я ощутила за мгновение до пробуждения. Я коснулась её пальцами, и металл отозвался лёгкой пульсацией, будто внутри него билось крошечное сердце, слабое и быстрое, как у птенца. Я провела по её ветвям, и мне показалось, что я всё ещё чувствую на лбу прикосновение его губ — невесомое, но бесконечно реальное.

Я прижала брошь к сердцу — прижала так крепко, что её края вдавились в кожу, оставляя следы, — и заплакала. Это были не те слёзы, которые текли по моим щекам последние три месяца по ночам — горькие, солёные, отчаянные. Это были другие слёзы: тёплые, лёгкие, как тот самый майский дождь в Дартисе, который я запомнила навсегда. Они текли по моим щекам, и я не вытирала их — пусть себе текут, пусть омывают эту усталость, которая осела на моих плечах, как ржавчина на старом ключе. Он был там. Он искал меня. Он чувствовал меня так же, как я чувствовала его, — каждой клеткой, каждым вздохом, каждым ударом пульса, который теперь бился в унисон с его собственным. Я лежала в кровати, слушая, как дождь стучит по стеклу, и знала, что теперь я не одна. Даже если между нами — миллионы миров, слоёв реальности, стен, которые я не могу пробить, — он придёт за мной. А я буду ждать. И искать. И помнить.

Я села на кровати, и простыни скользнули по моей коже, холодные и влажные от пота — я не заметила, когда вспотела, но теперь чувствовала, что моя ночная рубашка прилипла к спине, и мурашки побежали по позвоночнику от контраста между теплом внутри и прохладой комнаты. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, сжимая себя в клубок, как ёжик, который только что пережил первую зимнюю стужу. Брошь я продолжала держать в ладони, сжимая её в кулаке, и чувствовала, как её тёплый металл касается моей кожи, продолжая напоминать о сне.