Я сидела неподвижно, прислушиваясь к стуку своего сердца, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза — тёплая, солёная, неожиданная. Я улыбнулась. Уголки губ дрожали, но я улыбнулась той улыбкой, которая рождается не от радости, а от надежды, которая боялась сама себя. Я поднесла брошь к губам — металл был ещё чуть тёплым, и я ощутила на губах едва заметный привкус серебра и чего-то сладкого, похожего на мёд.
— Я иду, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я иду.
С этими словами я встала с кресла, и стул жалобно скрипнул, будто тоже хотел пойти со мной. Я прошла к стеллажу, сняла с крючка свой старый рюкзак — тот самый, с которым когда-то, ещё до Дартиса, ходила в горы, — и начала собирать вещи. Я не знала ещё точно, как и когда я отправлюсь в путь. Я не знала, что взять с собой, кроме тетради, броши, зажигалки и пары сменных носков. Но я знала, что теперь у меня есть ключ. Что он лежит у меня в ладони, тёплый и живой, и что я не успокоюсь, пока не вставлю его в ту единственную замочную скважину, которая откроет мне дорогу домой. Я взяла с полки бабушкину книгу с тем самым листом, вложила её в рюкзак, потом задержалась у стола, провела ладонью по его царапинам и прошептала в темноту: «Спасибо». Спасибо за то, что она оставила мне этот след. Спасибо за то, что я не одна. Спасибо за то, что даже в самом сером октябре есть место розовому свету.
Глава 2
Ночь опустилась на город тяжело, как мокрое, промёрзшее одеяло, которое никак не нагреешь и не скинешь с плеч. За окном — серый октябрьский дождь, монотонный и назойливый, который барабанил по стеклу тысячей мелких костяшек, смешиваясь с редкими снежинками — такими слабыми, такими невесомыми, что они не успевали коснуться земли, таяли на лету, превращаясь в ту же самую воду, ту же самую слякоть. Их мелькание за стеклом было похоже на чей-то потерянный вздох, который никто не замечает. Моя квартира была тихой, пустой, как раковина без моллюска, и пахла старым деревом, пылью и сухими травами, которые я всё ещё держала в стеклянных банках на кухонной полке — мята, зверобой, ромашка, они давно растеряли свой аромат, но я не могла заставить себя выбросить их, потому что в их сухих стеблях мне чудился отголосок лавки, бабушки, той жизни, которую я пыталась удержать пальцами, как воду в решете.
Я лежала в кровати, сжимая в ладонях подушку — она пахла моим собственным телом, чуть солёным потом и стиральным порошком, и в этом запахе не было ничего родного. Я прижимала её к груди так крепко, будто она могла заполнить пустоту между рёбрами, и смотрела на брошь, которую положила на тумбочку рядом с кроватью. Она лежала на деревянной поверхности, одинокая и холодная, и я видела, как лунный свет, пробивающийся сквозь мутное стекло, играет на её серебре, но не оживляет его. Эта брошь осталась единственным доказательством того, что Дартис был не сном, не плодом моего разгорячённого воображения, не галлюцинацией от одиночества. Я могла потрогать её, могла поцеловать, могла спрятать под подушку, но она не говорила мне — она лишь молчала, храня в себе тепло, которое я однажды почувствовала, и теперь ждала, когда я снова его разбужу.