Я уснула почти сразу, едва коснувшись головой подушки — усталость взяла своё после бесконечного дня, после десятка клиентов, которым я гадала на картах, раскладывая пасьянсы с замиранием сердца, и советовала настойки, слушая их жалобы на судьбу, на мужей, на деньги, на погоду. Я чувствовала, как веки тяжелеют, как тело проваливается в матрас, как мысли начинают расплываться, терять края и цвета. Но сон пришёл необычный — не тот привычный, вязкий сон, где я видела обрывки прошлого, пережёвывала впечатления дня или гонялась за убегающими образами, которые таяли, едва я пыталась их схватить. Это был совсем другой сон. Яркий. Прозрачный. Настоящий до боли, до дрожи в пальцах, до звона в ушах.

Я стояла в саду. В том самом саду, где мы гуляли с Ричардом под розовым солнцем, где воздух был густым и сладким, как сироп, а трава — мягкой, как бархат, и пружинила под ногами, оставляя следы, которые тут же зарастали мелкими серебристыми цветами. Вокруг цвели магические розы — белые, с тонкой серебряной каймой по краям лепестков, и они мягко светились в сумерках, излучая собственный мягкий свет, похожий на лунный, только теплее. Их аромат был сложным: я чувствовала в нём ноты мёда, свежей зелени, дождя, который вот-вот пройдёт, и ещё что-то неуловимое, похожее на звук колокольчика, хотя звук не может пахнуть. Ветви деревьев склонялись надо мной, усыпанные мелкими фонариками — то ли светлячками, то ли застывшими каплями смолы, которые тлели янтарным огнём. Где-то далеко, за густыми кронами, слышался плеск воды — фонтан, который бил ровно и мерно, как сердце. Я знала, что это сон, но не хотела просыпаться. Я хотела остаться здесь, в этом мире, где всё было правильно — где цвета были глубже, запахи острее, а каждая секунда длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы насладиться ею.

Я стояла босиком на траве и чувствовала, как прохладная земля касается моих ступней, как влага оседает на коже, оставляя липкий след. Ветер — тёплый, почти горячий, — шевелил мои волосы, касался шеи, плеч, и я слышала, как надо мной шелестят листья, перешёптываясь на языке, которого я не знала, но понимала каждое слово. Я подняла голову к небу — оно было тёмно-фиолетовым, с проблесками розового у горизонта, и две луны висели на нём, одна бледная, почти бесцветная, другая — золотая, огромная, как щит, и они не соперничали друг с другом, а мирно делили небо.

— Ты пришла, — раздался голос за спиной — низкий, чуть хрипловатый, с теми самыми паузами между словами, которые я запомнила на всю жизнь.

Я обернулась, и сердце пропустило удар. Ричард стоял у фонтана, в том же тёмно-синем камзоле, что и на балу, расшитом серебряной нитью по воротнику и манжетам — я помнила каждую строчку, каждую петлю, потому что тогда, на балу, я разглядывала их, не зная, куда деть глаза от смущения. Его волосы были слегка растрёпаны — непослушная прядь падала на лоб, и он не убирал её, будто ему было всё равно. Глаза его — серые, с тёплым золотистым отливом, который появлялся только в магическом свете, — были серьёзны до предела, в них не было обычной его насмешливости, лишь глубокая, почти болезненная тоска, и он смотрел на меня так, будто ждал целую вечность, будто счёты времени давно потеряли смысл, и осталось только ожидание. В его руке была роза — не простая, а та, что я любила больше всего, белая с серебряным краем, и на её лепестках дрожали капли росы, каждая из которых отражала одну из двух лун. Он держал её так бережно, будто она была хрупче стекла, и я заметила, что его пальцы слегка дрожат — так же, как дрожали его руки, когда он впервые надел на меня брошь.