Я вчиталась:

«Для возвращения в мир, из которого ты родом (или который стал твоим), необходимо найти точку пересечения. Это может быть место, предмет или человек, с которым у тебя есть связь. Сосредоточься на этой связи, произнеси имя мира трижды и отпусти магию, не пытаясь её контролировать. Если связь сильна, мир откроется».

Я перечитала текст три раза. Каждое слово врезалось в сознание, как горячее клеймо. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые сжимали лист так крепко, что побелели суставы. Это был не точный рецепт — в нём не было ни пентаграмм, ни фаз луны, ни нужных трав, но это было что-то, что пахло правдой. Я чувствовала это нутром: бабушка писала эти строки не для того, чтобы украсить книгу, а потому что сама знала, о чём говорит. Возможно, достаточно, чтобы попытаться. Возможно, это был единственный шанс, и я не имела права его упустить.

Я взяла брошь в руки. Она лежала на моей раскрытой ладони, холодная и спокойная, как маленький металлический зверёк, притворяющийся мёртвым. Я закрыла глаза, и в темноте под веками сразу же всплыли образы. Тёплый свет, который струился откуда-то сверху, падал на длинный обеденный стол. Запах роз — не духов, а живых цветов, стоящих в вазе на подоконнике, смешанный с ароматом жареного мяса и пряностей. Голос Ричарда — тихий, чуть хрипловатый, с теми особенными паузами между словами, когда он обдумывал, как сказать то, что хотел. Я вспомнила, как он смотрел на меня поверх бокала, и в его глазах плясали отблески свечей. Смех Августы — низкий, грудной, который начинался с громкого «ха» и затихал мелодичным бульканьем, как вода в ручье. Она всегда смеялась, запрокинув голову, и морщинки у глаз собирались в маленькие лучики. И Барсик — его ленивое мурлыканье, которое я чувствовала не только ухом, но и всем телом, когда он лежал у меня на коленях, тёплый и тяжёлый, как мешок с мукой, и вибрировал так, что у меня начинало звенеть в ушах. Всё это было здесь, внутри меня, живое, свежее, как вчера. Я чувствовала, как образы переливаются в груди, согревают рёбра изнутри, и на мгновение мне стало легче дышать.

Я прошептала, едва шевеля губами, чувствуя, как язык с трудом выталкивает звуки из пересохшего горла:

— Дартис. Дартис. Дартис.

На мгновение мне показалось, что в груди, прямо под ключицей, вспыхнула искра — острая, сладкая, похожая на ту, что бывает, когда в темноте чиркаешь спичкой. Я открыла глаза, и мир вокруг меня дрогнул. Брошь в моей руке больше не была тусклой и мёртвой — она светилась слабым, золотистым светом, который струился по серебряным ветвям, заполняя каждую выемку, каждую царапину, и металл становился тёплым под моими пальцами. А за окном, вместо серого снега и хмурого октябрьского неба, я мельком увидела нечто иное — мягкий, перламутровый розовый отблеск, будто где-то за пределами моего города только что взошло солнце, которого не могло быть в этот час. Всего на секунду — я даже не успела моргнуть, — но краешком глаза я различила неясные очертания: верхушки деревьев, которые не росли на нашей улице, и крыши, покрытые черепицей нездешнего цвета. А потом всё исчезло. Снег снова стал серым, брошь остыла, и свет в ней погас, как догоревшая свеча.