Паж поклонился — так низко, что его лоб чуть не коснулся коленей, — и умчался обратно по коридору, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь гулкими шагами, которые быстро затихали за поворотом. В коридоре пахло воском и старой древесиной, и где-то далеко слышалась приглушённая музыка — струнная, тягучая, та, что обычно играет на дворцовых приёмах, создавая фон для разговоров и интриг. Мы стояли с мамой, глядя друг на друга, и в её глазах я видела смесь любопытства и лёгкого испуга, который она тщательно прятала за улыбкой.

— Это уже во второй раз, когда меня приглашают на императорский обед, — сказала я маме, и в голосе моём проскользнула лёгкая, чуть горьковатая усмешка. Я поправила волосы и почувствовала, как пальцы чуть дрожат — от волнения, от радости, от того, что я наконец здесь. — Только в прошлый раз я была в роли фиктивной невесты, а теперь — просто странница, которая вернулась домой. И, надеюсь, в этот раз никто не попытается меня выдать замуж прямо за обедом.

— Домой, — повторила мама, и в этом слове прозвучало столько тепла, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она смотрела на меня с задумчивой улыбкой, и я знала, что она сейчас думает о том, какой путь я проделала, чтобы оказаться здесь. — Это звучит хорошо. Очень хорошо. Я начинаю понимать, почему ты так стремилась назад — здесь даже коридоры пахнут по-другому, как будто они сами знают, что ты своя.

Нам выделили комнату с тяжёлыми портьерами цвета индиго, которые переливались на свету, как крылья мотылька. Фенька суетилась, как переполошенная наседка, которая только что обнаружила, что её цыплята вернулись в гнездо. Она вытаскивала из воздуха платья — буквально, из ниоткуда, с лёгким хлопком и искрами, — развешивала их на ширме, поправляла складки, что-то бормотала себе под нос, придирчиво разглядывая каждый шов. Платья были разного цвета и покроя, и я совершенно не помнила, чтобы покупала их, но в Дартисе, как я успела усвоить, вещи часто появлялись сами собой, если в них была необходимость — или если Фенька решала, что они нужны.

— Это тебе, — сказала она, протягивая мне сиреневое, с серебряной вышивкой по лифу. — В нём ты гуляла с Ричардом. Я сохранила, подумала, что оно тебе пригодится. И я была права! А для твоей мамы... — она задумалась, потёрла переносицу, и через мгновение в её руках уже было платье тёмно-зелёное, струящееся, расшитое серебряными нитями, которые переливались при каждом движении. — Это из императорских запасов, между прочим. Я попросила в гардеробной, а кто ж мне откажет? Я же Фенька!