— Теперь попробуй через отделённую тень почувствовать текстуру стены, — скомандовал Черняев, торопливо строча что-то в блокноте. — Не просто видеть, а ощущать.

Явин перенаправил всё внимание к тени, распластавшейся по дальней стене. Странно, но она стала словно продолжением его кожи — невидимыми нервными окончаниями, улавливающими мельчайшие детали. Холод бетона. Шероховатость поверхности. Сеть микроскопических трещин, паутина пыли. Даже лёгкую вибрацию от работающих где-то глубоко под полом механизмов. Всё это вливалось в его сознание потоком новых, пугающе-острых ощущений.

— Отлично, — в голосе Черняева звучало плохо скрываемое удовлетворение. — А теперь самое сложное. Попробуй одновременно двигаться сам и перемещать обе тени независимо друг от друга.

Это было похоже на попытку жонглировать тремя разными предметами с завязанными глазами. Или играть сразу на трёх музыкальных инструментах, выводя на каждом свою мелодию. Явин стиснул зубы, виски сдавило, словно в тиски. Он сделал осторожный шаг вперёд, одновременно заставляя одну тень скользнуть влево, огибая выступ в стене, а вторую — вправо, взбираясь к потолку по невидимой лестнице.

Голова раскалывалась, за глазами пульсировала боль, но он не отпускал контроль. Чёрные щупальца слушались с каждой секундой всё лучше, двигались всё точнее, будто постепенно становились настоящими конечностями.

За стеклом что-то с грохотом упало — судя по звуку, стул. Кто-то из наблюдателей не усидел от изумления. Этот звук словно прорвал пузырь концентрации. Тени дрогнули, готовые ускользнуть, но Явин удержал их последним усилием воли.

— На сегодня достаточно, — решил Черняев, заметив, как подросток покачнулся, бледнея на глазах. — Иди на обед. Тебе нужно восстановиться после такого расхода эфира.

Явин кивнул и, слегка пошатываясь от истощения, направился к выходу. У двери он обернулся, пытаясь понять, не привиделась ли ему эта реакция наблюдателей. Черняев склонился над толстой папкой, торопливо записывая результаты, а за зеркалом силуэты все еще взволнованно двигались, жестикулировали, явно обсуждая увиденное с нескрываемым возбуждением. Это наблюдение одновременно льстило и тревожило — похоже, его способности действительно представляли какую-то особую ценность.

Выйдя в коридор, он ощутил, как желудок сводит от голода — расход эфира требовал немедленного восполнения сил.

В столовой гудело от десятков голосов, лязга подносов и скрежета стульев по бетонному полу. Пространство, напоминающее заводскую столовку времён прошлого века, было разделено на секторы — даже здесь иерархия Академии проявлялась со всей очевидностью. В дальнем углу сидели «мажоры» — дети высокопоставленных чиновников и военных, с идеально отутюженной формой и холёными лицами. В центре — середнячки из благополучных семей. А ближе к раздаче — «отбросы», как их называли, подобранные из низов общества одарённые, ну и просто способные ребята.