— Тогда поехали в УГРО, Петя не обидится, а на дверях нас до сих пор путают.

— У кадровичек есть конфеты и сушки. И халва! — сказал я. — А в камере в подвале нормальный матрас, я потом посплю, ладно?

— Шо, Гера, помотало тебя в столицах? — усмехнулся Павел Петрович. — До чего нашу акулку пера довели — поспать в камере мечтает! Может, обратно — в Дубровицу? Браконьеров гонять и про прорывы канализации писать?

— Очень хочется! — признался я.

— И мне — хочется, — печально вздохнул полковник. — А хрен там. Родина позвала!

— Родина — это да… — я повторил его горестный вздох. — Петр Петрович, из-за вас когда нибудь люди стрелялись?

— Шо? Тьфу на тебя, Белозор, нет, конечно! — Привалов глянул на меня с диким удивлением в глазах

— А из-за меня стрелялись… Мужик так расчувствовался, что пустил себе пулю в голову. Чувствую себя долбаной тургеневской барышней, — мой новый вздох был полон вселенской тоски.

— Хы-хы! — вдруг сказал полковник.

— Ха-ха? — не понял я.

— Хо-хо! Ох, м-мать, хо-хо-хо!

Мы с этим матёрым ментом оба ржали как два идиота, а «еразик» ехал сквозь снегопад в сторону Минска.

* * *

Приваловы пили кофе, я — чай. Крепкий и сладкий. На столе стояли сразу два диктофона — мой и местный, милицейский — и три вазочки: с халвой, пряниками и сушками. В углу сидел Шевченко и строчил в блокноте карандашом.

Я шаг за шагом описывал всё, что произошло со мной начиная с угона армянского фургона и до того, как доблестная милиция обнаружила меня под столом бандитского притона с газетой в руках. Что-то не сходилось, что-то очень существенное!

— Как, ты говоришь, Лысый назвал эту бабу?.. Которую кое-кто догнать не смог… — это был камень от Павла Петровича в огород Шевченки.

— Ульяна, — удивленно проговорил я.

Тысячу раз, кажется, говорил ее имя! Чего тут непонятного?

— Да нет! Когда она Щепку с Артеком бинтовала?

— Ну, он сказал, что она тут за хозяйку…

— А ну-ка вспомни получше — «за хозяйку» или — «хозяйка»? — вскинулся начальник УГРО

— Хозяйка… За хозяйку… А какая, нахрен, разница? — недоумевал я.

— Какая разница⁈ Хер стоит а… — Привалов-старший хлопнул ладонью по столу, и прервал матерную приговорку. — А седого этого Лысый как величал?

— «Старшой» — это точно помню! — здесь сомнений быть не могло.

Милиционеры переглянулись. И тут до меня дошло:

— Листья дубовые падают с ясеня… Вот нихера себе, так нихера себе! — всё-таки «старшой» и «хозяин» — это даже чисто семантически очень разные вещи.

— Свадебный генерал, — проговорил Шевченко. — Ох-ре-неть! Вот это баба! Она полминска за нос водила, и нас — тоже! «Казанский»,«Седые»… И прочая мутотень.