— Машенька, солнышко, а вот и мы! Я привел Геру!

— Привет, заяц! Я сейчас запеленаю Глебушку, и мы выйдем!

Заяц? Дела-а-а! Честно говоря, мне было не по себе. Слишком уж сложные отношения связывали Белозора и Май, и мне — МНЕ, а не Герману Викторовичу — Маша представлялась эдаким исчадием ада, феминой фатале, способной пустить под откос жизнь мужчины не хуже, чем партизаны Машерова — немецкие поезда.

Пока мы снимали ботинки и вешали куртки на крючки, в дальней комнате шелестело, и слышался тихий нежный шепот и младенческие попискивания, за дверным витражным стеклом мелькали тени пастельных цветов, а потом ручка повернулась, и на пороге появилась… Барышня-крестьянка? По крайней мере, это было первое сравнение, которое пришло мне в голову.

Никакой яркой косметики, вызывающей одежды и экстравагантной прически: Май — или Старикова? — была одета в простое бежевое платье, самого обычного кроя, на голове — косынка. Черная, как вороново крыло, прядь волос выбивается на открытый лоб… Да и на лице какое-то спокойное, расслабленное выражение, как будто что-то внутри этой необыкновенной женщины наконец отвязалось и отпустило ее, ушло прочь, дав возможность выдохнуть и начать жить… «Па-людску» жить, как говорят белорусы.

— Здравствуй, Гера! — сказала она.

Обычным, спокойным тоном. Без гримас и ужимок, которые она раньше весьма уважала и почитала за неотразимый флирт.

— Привет, Мария, — взмахнул я рукой. — А это…

— А это наш Глебушка. Глеб Евгеньевич Стариков-Май.

— Ого! Звучит как какой-нибудь белогвардеец или там — композитор! — не удержался я.

Родители рассмеялись, белогвардейский композитор, которому, похоже, от роду было месяца два, повернул свою головушку, уставился на меня черными глазищами и, хитровато прищурившись, улыбнулся беззубо и сказал:

— Гы-ы-ы-ы!

Теперь настала моя очередь смеяться: наш человек растет! Еще один долбаный комедиант! И я был готов поклясться — Глебушко мне подмигнул.

— Ну вот, а ты сомневался — его или не его звать! — сказала мужу Маша. — Гляди, они сразу друг другу понравились.

— А вдруг он не… — с некой опаской поглядел на меня Стариков.

Я смотрел то на нее, то на него и никак не мог врубиться — что здесь происходит? Но сообщать об этом мне не торопились. Ребенок захныкал, Май унесла его в комнату — кормить и укладывать спать. Женёк, явно нервничая, усадил меня на трехногую табуретку и принялся претворять в жизнь сказочную приговорку: «что есть в печи — всё на стол мечи». Из духовки и холодильника, а также со всех четырех конфорок новенькой газовой плиты на кухонный стол принялись перемещаться самые разнообразные гастрономические изыски. Их было великое множество, но упомянуть стоит, пожалуй, запеченную на бутылке шампанского курицу, салат «оливье», неизменную «селедку под шубой» и «холодное», крепко пахнущее чесноком и хреном.