И бутылка вина — грузинское марочное «Мукузани». Это была очень серьезная заявка, а потому я ухватил Старикова за руку и силой усадил на табуретку напротив.

— Признавайся, в чем суть вопроса. Это всё, — я обвел рукой намечающее застолье, — великолепно само по себе. Но я никогда не поверю, что Машенька и ты НАСТОЛЬКО рады моему приезду.

Я знал, о чем говорил: чтобы достать «Мукузани» в Дубровице, нужно было вылезти вон из кожи. Или иметь потрясающие знакомства, возможно — в Грузинской ССР.

— Фу-у-у-ух, — тяжко выдохнул Женька. А потом ошарашил: — Ты крещёный?

Меня, честно говоря, такой вопрос вверг в ступор. Я-то был крещеный, это точно. Не было таких проблем в начале девяностых, когда мне довелось появиться на свет Божий. А вот Белозор… Сие вообще представлялось неким сферическим конем в вакууме: с мистической точки зрения — имеет ли значение, крещено ли данное тело, если душа, пребывающая в нем последние пару лет, изначально принадлежала христианину? Я прикрыл глаза на секунду, пытаясь переварить такую постановку вопроса, и вдруг перед глазами встал облик некоего дядьки в защитной гимнастерке: усатого и чубатого. И голос матери Белозора:

— Это дядя Толя из Джанкоя, крёстный твой. Иди, поздоровайся…

Открыв глаза, я уже примерно понимал, в каком ключе дальше пойдет разговор. А потому кивнул:

— Крещеный. Можно сказать, даже — верующий, — а кем я еще мог быть после всего, что со мной случилось? Материалистом?

— Ну, гора с плеч! — расслабился Стариков. — Хотя чего это я? Мне еще уговорить тебя надо.

— Ну, уговаривай, — покладисто проговорил я, наблюдая, как он разливает вино в бокалы.

На кухню скользнула Маша.

— Он хочет предложить тебе быть крестным нашего сына, Гера, — проговорила она. — Только стесняется.

— Да! — тут же собрался с мыслями Женя. — Будешь крестным?

— Ты просишь меня быть крестным, но делаешь это без всякого уважения… Ты даже не называешь меня доном! — не выдержал я, а потом рассмеялся и замотал головой: — Да, да, конечно, это большая честь для меня! Ваш Глебушко — отличный парень, это сразу видно. Я согласен!

— О-о-о-о! Ну, это тост! За согласие! — провозгласил Стариков, и мы с ним выпили — вдвоем.

Маша даже не пригубила: она же кормящая мать! Что ж, тут я мог только порадоваться — такие перемены иногда и вправду случаются, и толчком к ним бывают из ряда вон выходящие события. Смерть, сильная травма, угроза жизни… Или вот — рождение ребенка. Вообще, мне нравилось всё, что я тут видел, на этой квартире Стариковых-Май. Они как-то по уму подошли к совместной жизни: мебель, посуда, обои — это было подобрано одно к другому и очень гармонично. И общались они друг с другом как-то бережно, как будто боялись задеть, ненароком обидеть.