— Это пехота, — отмахнулся я. — Дальше.

— Дальше — шпики. — Голос Кремня упал до заговорщицкого шепота. — Ходят в штатском, всякими прикидываются, уши греют по чайным да ночлежкам. Их не видно, но они везде, как вши. Сдал кто — и привет. Но самое страшное…

Он сделал паузу, словно боялся вслух произнести имя демона.

— Легавые. Или борзые. Сыскная полиция. Вот эти — звери лютые. Охотники. Им твои гроши не нужны, им надо человека затравить.

— Наслышан, — кивнул я.

— Был тут такой… Путилин. — Кремень перекрестился, будто помянул нечистого к ночи. — Иван Дмитрич. Говорят, сам дьявол ему на ухо нашептывал. Он, бывало, в бродягу переоденется, сядет с тобой за стол, водку пьет, за жизнь трет, душу выворачивает… А потом — хрясь! И ты в кандалах. Он мысли читать умеет. Вроде как в отставку собрался, «абшит» получил, но дело его живет. Щенки его подросли. Если Сыскная за нас возьмется — суши сухари, Пришлый. Из-под земли достанут. Не откупишься.

Сивый зябко передернул плечами, перехватывая мешки поудобнее. Аромат чая, пробивавшийся сквозь грубую холстину, уже не казался запахом победы. Он пах риском и казенным домом.

Я задрал голову, глядя на низкое, свинцовое небо Петербурга. Пока мы щиплем мелочь по карманам и таскаем банки с леденцами — нами занимаются антипычи. Это бизнес, часть экосистемы. Но взлом замка, пусть и на вшивой лавке, — это уже заявка на высшую лигу. Начнем работать по-крупному — придут борзые.

И тогда знания из будущего про отпечатки пальцев мне помогут не больше, чем представления об устройстве атомной бомбы. Против полицейской системы работает только другая, своя система.

— Усек, — сказал я жестко, подводя черту. — Значит так. Надо место менять. Под мостом мы как на витрине — любой дух найдет, а шпик срисует. Нужна нора поглубже и потише. И, пока не переедем, с добычей не светить.

Мы двинулись дальше, в темноту, унося на плечах ворованный чай и тяжелое, как могильный камень, знание: в этом городе даже на крыс есть свои хищники.

Своды моста встретили родной сыростью и амбре, которое теперь казалось ароматом домашнего очага. Сивый с облегченным стоном, похожим на выдох парового котла, сбросил ношу на грязный песок. Холстина глухо ударилась о землю — звук вышел тяжелым, плотным, так звучит настоящее, полновесное богатство.

Вокруг серело. Питерское небо наливалось цветом грязной половой тряпки, обещая скорый и промозглый рассвет — самое время для тоски и ревматизма.

— Надо глянуть, чего мы там, — хмыкнул Кремень и тут же принялся развязывать узлы.

Мы молча уставились на сокровище.