– Я думаю, вам нужно исследовать, насколько давно в вашей жизни появилась склонность предчувствовать худшее. Потому что, чем дальше в прошлое уходит этот паттерн, тем выше вероятность, что она давно уже его перенимает.
Я сказала, я знаю, что это уходит очень далеко в прошлое, в раннее детство. Например, все говорят, что маленькие девочки воображают себя невестами. Принцессами в белых платьях. Я никогда так не делала, и первый мой образ “замужества” был связан с представлением о том, как я получаю развод, выхожу из здания суда в южноамериканском городе, на мне темные очки, и тут меня фотографируют.
– Вам это не кажется необычным? Я никогда не сталкивался с детской фантазией о разводе.
Я сказала, да, мне это кажется необычным, потому-то я об этом и упомянула. С другой стороны, это ничему не соответствует в моем реальном опыте – на тот момент никто из наших знакомых не разводился.
– Это отражает мою привычку с малолетства читать всякую ерунду.
– Почему вы читали массовую литературу? Вы ведь были умным ребенком, разве вы не ходили в библиотеку?
Я сказала, я была слишком мала, чтобы самой ходить в библиотеку. Рядом с нашим домом была детская библиотека, и мама водила меня туда. Но я не любила детские книги, они наводили на меня скуку.
– А ваша мать не осознавала, насколько вы опережаете сверстников? Не видела, что вам требуется нечто посложнее?
Я сказала, я уверена, что она все замечала, но, вероятно, не хотела это поощрять.
– Она не хотела, чтобы вы сталкивались с тем, с чем едва ли можете совладать?
Я сказала, наверное, что-то в этом роде, не знаю. Так или иначе, началась война, мы уехали, и вопрос о библиотеках был закрыт до той поры, пока мы не попали домой.
Я сказала, моя реакция на войну – еще один пример, как я понимаю в ретроспективе, моей излишней напряженности в ожидании беды.
– Не могли бы вы подробнее описать эту реакцию?
Я сказала, отчасти это (война) началось для меня с рождения моего брата в декабре 1939-го. Мама провела в больнице две недели. Детей в больницу не пускали. Я чувствовала себя совершенно одинокой, отделенной от всех.
– Покинутой, – сказал он.
В каком-то смысле, сказала я. А потом она вернулась домой, все стало немного не так, как раньше, и я это приняла плохо. Мы с отцом были очень близки – свои первые пять лет я провела, разъезжая вместе с ним в машине, навещая родственников, бывая на ранчо и так далее, – а когда появился брат, все изменилось. К тому же на горизонте все время присутствовала война. Я слышала, как папа рассуждал, не пойти ли ему в армию. И он так и сделал прямо перед тем, как объявили войну. Он уехал, и я долго грустила. Я перестала расти, педиатры объясняли это “внутренним неблагополучием” и советовали матери поехать к отцу, если это возможно. Это было возможно, он находился тогда в Форт-Льюисе, и мы присоединились к нему. Потом мы поехали в Дарем, потом в Колорадо-Спрингс.