Широ Узумаки (Эмия Широ) 9 лет
Наруто Узумаки (9 лет)
Учиха Сацуки (9 лет)
Учиха Микото
Карин Узумаки
Нозоми Узумаки
Нозоми после стрижки и пару лет в Конохе
Тосиро (Тосака) Рин
Еще парочка Артов Нозоми
Плотный бумажный пакет, доверху наполненный корнеплодами, рисом и двумя слегка помятыми брикетами прессованной сои, упрямо врезался жестким краем в предплечье, однако четырехлетний мальчик даже не подумал переложить ношу в другую руку. Вместо этого он лишь едва заметно сместил центр тяжести, слегка подал корпус вперед и выровнял дыхание, заставляя каждый свой шаг отзываться в груди глубоким и размеренным ритмом, благодаря которому детские связки и неокрепшие сухожилия справлялись с весом почти без лишнего напряжения.
Несмотря на то что полуденный ветер приносил с дальних полигонов отчетливый запах влажной глины, прелой хвои и въедливой пороховой гари, привычный гул жилых кварталов Деревни, Скрытой в Листве, казался обманчиво мирным. В переулках стучали деревянные гэта о дощатые настилы торговых лавок, скрипели тяжелые колеса телег водоносов, а женщины перекликались через веревки с сохнущим бельем, но стоило маленькой фигуре с копной вызывающе-алых волос завернуть за угол центральной улицы, как этот будничный шум тут же натыкался на невидимую, вязкую преграду. Разговоры сбивались на полуслове, перерастая в приглушенное и ядовитое шипение, в то время как прохожие невольно замедляли шаг и принимались обходить ребенка по широкой дуге, словно опасаясь испачкать полы своих одежд о дорожную пыль, поднятую его сандалиями.
Широ шел вперед, не опуская подбородка, но и не встречаясь взглядом ни с кем из горожан, поскольку за долгие годы прошлой жизни он довел до совершенства искусство удерживать круговой обзор без прямого контакта с потенциальной угрозой. Он прекрасно слышал шелест задергиваемых бамбуковых занавесок, ловил спиной чужие взгляды, полные застарелого ужаса и слепой неприязни, и помнил, как пять минут назад торговка редисом молча швырнула ему сдачу прямо на пыльную землю, побрезговав коснуться детской ладони.
– Опять он бродит здесь, – процедил сквозь зубы владелец лавки с глиняной посудой, демонстративно отступая в глубь своей лавки.
– Тсс, замолчи, не привлекай его внимания, – торопливо зашептала стоявшая рядом женщина, втягивая за руку маленькую дочь в дом. – Пошли быстрее, не смей смотреть в его сторону.
Подобные сцены повторялись изо дня в день с монотонной регулярностью, однако вопреки ожиданиям толпы, это обращение не вызывало в мальчике ни детской обиды, ни слез, ни бессильной злости. Человек, чья память хранила холод сотен чужих клинков и хруст растоптанных надежд целого поколения, мог испытывать к испуганным обывателям лишь легкую, почти отстраненную снисходительность, граничащую с кривой усмешкой. Если бы эти мирные жители, мнящие себя справедливыми судьями, знали, как выглядит истинное насилие и что скрывается за фасадом их благополучного поселения, они предпочли бы вырвать собственные языки, лишь бы не нарушать тягостную тишину вокруг его шагов.