Третий остров дал надежду: тонкий столб дыма, поднимавшийся над восточным берегом, почти вертикальный в безветренном утреннем воздухе. Кто-то жег костер — значит, кто-то был жив. Я, само собой, зафиксировал координаты на модуле и пообещал себе вернуться, хотя прекрасно понимал, что «вернуться» в нынешних обстоятельствах — слово из разряда «когда-нибудь», а «когда-нибудь» в мире после Жатвы стоит, скажем так, примерно столько же, сколько обещание свиста рака на горе.

— Тридцать минут до точки, Денис, — сообщил Дитрих.

Навигационный модуль скейра, до этого тускло мерцавший голубоватым светом в моем кармане, вдруг изменил поведение. Я достал его, и Тетыща, сидевший напротив, чуть наклонился, чтобы видеть. Угловатые скейровские руны на поверхности пластины пульсировали, меняя цвет — от холодного голубого к ярко-зеленому, потом обратно. Интервалы, что характерно, сокращались.

— Сигнал усиливается, — сказал я.

Тетыща молча кивнул. Крош выгнул спину и уставился на модуль немигающим взглядом, словно пытался прочитать скейровскую письменность. Наверняка считал, что у него получится — коты, как известно, склонны переоценивать свои интеллектуальные способности. Особенно такие переростки — Крош размером был уже с взрослого мейн куна.

Оставшиеся полчаса мы летели над пустым морем, и зеленые вспышки на модуле, до этого редкие, перешли в почти непрерывное мерцание. Биосигнал, судя по интенсивности, не угас — держался на том же уровне, что и вчера вечером.

Нужный остров показался на горизонте за пять минут до расчетного времени — темная клякса среди свинцовой воды, почти незаметная в утренних сумерках.

— Вижу, — сказал Дитрих и, чуть качнув штурвал, направил вертолет на снижение.

Остров оказался маленьким. Примерно километр на полтора, скалистый, поросший чахлым кустарником и выжженной травой. Ни строений, ни, собственно, каких-либо следов присутствия людей.

Дитрих заложил круг на высоте двухсот метров, и я, включив «Фазовый взгляд», начал сканировать берег: пусто, пусто, пусто — и одно тепловое пятно в северо-западной части, среди нагромождения камней. Слабое, едва тлеющее, и неподвижное.

Но это было не единственным, что привлекло внимание. На западном склоне, от кромки воды до каменистого гребня, тянулась выжженная полоса — метров двести в длину и десять в ширину, идеально прямая, словно прочерченная гигантской раскаленной линейкой. Трава по краям обуглена, кустарник срезан до корней. У дальнего конца полосы, среди вывороченных камней, угадывался темный силуэт — обтекаемый, частично вросший в грунт. Даже с двухсот метров я, к своему удивлению, различил знакомый рисунок: сотовый узор обшивки, точь-в-точь как на броне скейра, которого мы недавно убили.