— Государыня, — Карл выпрямился, пытаясь придать своему голосу твёрдость, императорскую непреклонность, — если я ещё хотя бы раз услышу от вас подобные обвинения в том, что я как муж несостоятелен, то мне, пожалуй, стоило бы всерьёз поставить вопрос о вашей состоятельности как жены и матери.

Высказывания о том, что у него вновь не получилось, что он опять потерпел фиаско, сильно, до глубины души задевали австрийского императора. Били по самому больному месту, по мужской гордости, по самоощущению. Впрочем, разве есть в мире мужчина, которого подобное заявление от его собственной жены не задело бы, не оскорбило, не унизило?

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — Елизавета говорила ровно, почти монотонно, но в её голосе прорезались стальные нотки, — но смею заметить, что и меня как женщину глубоко оскорбляет то обстоятельство, что вы способны возбуждаться только на портреты других женщин. На нарисованных, мёртвых красавиц. — Она выдержала паузу, давая словам впитаться. — Признаться, хотелось бы спросить у вас: не будет ли мне дозволено продать все эти непристойные картины русским?

Елизавета подобралась, села на край кровати, поправила волосы и даже улыбнулась — такой хитрой, заискивающей, насквозь неискренней улыбкой.

— Все в Европе рассказывают о том, что жена русского императора, эта… Мария Кантимир… Кстати, она ведь потомок ромейских василевсов, а это уже важно… Не собирается ли Петр совместных их детей, а она в тягости…

— Молчите! Вы не будете участвовать в государственных делах. До тех пор, пока не станете матерью наследника, — взревел император.

Елизавета вдохнула-выдохнула.

— Матерью наследника я могу и не стать. Матерью наследницы остаюсь, — гордо заявила она, но тут поспешила сдать назад. — Впрочем, о Марии Кантимир… Она посылает своих агентов по всей Европе скупать великое множество различных картин и других предметов искусства. Порой совершенно заурядных, третьесортных. Но что возьмёшь с варваров, которые не отличат Рубенса от вывески таверны…

— Вы ничего продавать не будете, — отрезал Карл, и голос его прозвучал жёстко, с металлическим звоном. — И эти картины… — Он обвёл рукой слуг с их непристойной ношей. — Вам надлежит смириться с тем, что они будут находиться в этой комнате всегда. Пока я жив. И пока вы обязаны исполнять свой долг.

— Может быть, потому у нас и рождались только девочки, — Елизавета говорила теперь почти мечтательно, глядя в пустоту, — что вы постоянно смотрели на женские портреты? Может, это какое-то влияние? Магическое воздействие?

— А что вы предлагаете? — Карл сперва усмехнулся, видимо решив, что удачно парирует, даже пошутит. — Мне следует восхищаться обнаженными мужскими телесами? Статуями античных героев? Аполлонами и Гераклами?