Лина смотрела на меня с беспокойством, она явно ожидала другой реакции.

Я отвернулся от неё и подошёл к окну, за которым медленно плыли галактики. Я смотрел в бездну, но видел не звёзды, а предстоящую встречу. И вдруг на меня нахлынула какая-то тоска. Осознание того, насколько всё это чужое, насколько я один.

— Знаешь… — я повернулся к ней, — … я хотел тебе кое-что сказать, Лина. Что-то… отчего тебе может быть некомфортно.

Лина нахмурилась. Её беспокойство усилилось. Она сделала шаг ко мне.

— Что такое, Алексей? Что случилось? Ты можешь сказать мне всё, что угодно.

Она была готова к чему угодно: к моим страхам, к новому безумному плану. Но не к тому, что я собирался сказать.

— Если бы я мог выбирать…

Слова застряли у меня в горле. Чёрт, неужели я это скажу? Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Ладони вспотели. Вся моя напускная холодность и азарт испарились, оставив после себя только голого, нервничающего Петю Сальникова.

Я сделал глубокий вдох.

— Если бы я мог выбирать, то… я предпочёл бы помолвку с тобой.

Я сказал это.

И замер, чувствуя, как ноги еле держат меня, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Я не смотрел на неё. Я смотрел куда-то в пол, не в силах поднять глаза. Я ждал её реакции. Уничтожающей насмешки. Неловкого молчания. Злого окрика. Чего угодно.

Тишина длилась вечность.

А потом я услышал её шаги. Она подошла совсем близко. Я всё ещё не решался поднять голову.

И тут я почувствовал её руку на своей щеке. Тёплую, немного шершавую от работы. Она осторожно, но настойчиво, заставила меня поднять голову и посмотреть на неё.

Её зелёные глаза были совсем рядом. В них не было ни смеха, ни жалости. В них была… бесконечная нежность и какая-то глубокая, светлая грусть.

— Ох, Алексей Воронцов… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Какой же ты всё-таки… идиот.

Она улыбнулась. Самой грустной и самой красивой улыбкой, которую я когда-либо видел.

— Если бы мы могли выбирать… — повторила она мои слова, — … всё было бы по-другому. Совсем по-другому.

Она не убирала руки. Она просто смотрела мне в глаза. И в этот момент я понял, что моё признание не было безответным.

Но её взгляд тут же стал серьёзным, почти строгим.

— Но мы не можем. И ты должен это понимать. Завтра… завтра ты должен забыть обо мне. Забудь об этом разговоре. Забудь обо всём. Ты должен быть скалой. Холодным, непроницаемым княжичем Воронцовым. Ты меня слышишь? Ты должен выжить. Ради себя. И, может быть… — она запнулась, — … когда-нибудь потом, у нас будет шанс что-то выбрать.

Она убрала руку, и на моей щеке осталось ощущение тепла.