На лбу Глогода нарисовались складки. Он вытянул две пятерни, сжал пальцы и снова разжал, но в этот раз только одну пятерню.

— Пятнадцать рубежей, — потрясенно заорал Говорящий с Отцом. — Отец выбрал тебя. Что ты на это скажешь? Готов ли ты взять на себя эту ответственность⁈

Увалень снова задумался, явно что-то старательно вспоминая. Венчуре издалека показалось, как Говорящий с Отцом незаметно шевелит губами, будто что-то шепча.

— Готов ли ты⁈ — снова заорал он.

— Готов!

— Готов ли ты⁈ Или Отец в тебе ошибся?

— Отец не может ошибаться! — завизжал Глогод. — Отец всегда прав! Я буду жить ради него и его сыновей!

Жрецы застучали себя по голеням и лбу.

— Каково будет твое первое распоряжение, Глогод, советник по перераспределению имуществом?

— Накормить всех! — прореготал увалень, выпучив от натуги глаза. Матаньян-Юло захлопал в ладоши, и зрители заметно оживились.

На парадном склоне тут же показалась вместительная, обрамленная факелами повозка, с запряженными в нее лошадьми. В ней сидела пара воинов, а позади них высились два огромных чана.

— Все услышали указ нашего нового советника, — прокричал Матаньян-Юло. — Все сюда! Всем хватит!

Люди стали спрыгивать с уступов, и судя по истошным воплям, в этот раз кто-то действительно что-то себе сломал, упав на шеи стоявшим ниже. Лошади встали чуть поодаль от мощей и помоста с высшими жрецами, возчики сбросили плетеные крышки с чанов. Сильно запахло кукурузной кашей.

Венчура тоже был голоден, как и все остальные, но даже будь он сейчас в этой толпе, а не на скамье ставленников, то все равно бы предпочел сохранять свое достоинство. Со смесью грусти и презрения он наблюдал за соплеменниками, что давили и топтали друг друга, срывали горло, борясь за место у повозки. Матери подымали младенцев над головами, требуя пропустить. Старые заваливались и падали, вцепляясь мертвой хваткой в лохмотья других, кто остался на ногах. С какой-то девушки так сорвали робу — ее молодые груди с темными бутонами сосков бесстыдно сверкнули в потемках, но ее это не смутило. Она продолжала царапать руки, что тянулись к бортику повозки вперед нее. Хрустнули чьи-то кости носа — мужчина вертел кулаками, ревя что-то про героев карьера.

Воины в повозке вооружились широкими лопатами, и запустив их в чаны, подымали дымящееся варево и совали в море бьющихся рук. Комья каши летели во все стороны, но кровь из разбитых губ и носов брызгала еще больше.

— Тише-тише, всем хватит! — пытался перекричать толпу Матаньян-Юло. Уже не такой торжественный и вальяжный, было видно, как он опасается вмешиваться в эту бурю из голодных и яростных ртов, которые ничего вокруг себя не замечали.