— Помогите ему! — крик Марины пробился сквозь гул в ушах. — Кто-нибудь, помогите!

Пол операционной рванулся мне навстречу, и я успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили меня, не давая удариться головой о кафель. Лица вокруг расплывались, превращаясь в размытые пятна, а свет ламп сливался в одно сплошное сияние, от которого было невозможно укрыться.

Ноль.

Последней моей мыслью посреди хаоса угасающего сознания было: «Воробьёв справится, он всё-таки талантливый мальчик, я не зря потратил на него столько времени».

А потом свет погас.

…

Первое, что я почувствовал — боль.

Не ту привычную тупую ломоту в пояснице после многочасовых операций, не головную боль от недосыпа — эта была другой — острой, пульсирующей, бьющей изнутри грудной клетки так, словно кто-то сжимал моё сердце в кулаке и не собирался отпускать.

Я попытался открыть глаза. Веки будто склеились, и на то, чтобы разлепить их, ушло несколько секунд. Когда мне наконец удалось это сделать, в глаза ударил тусклый, мутный свет.

Не яркие лампы операционной и не белый потолок больничной палаты — что-то серое, деревянное, покрытое пятнами, которые могли быть чем угодно — плесенью, копотью, просто старостью.

Сердце снова сжалось, и я невольно скрючился на боку, прижимая руку к груди — рука была не моей. Сразу это понял — тонкая, костлявая, с выступающими венами и грязью под обломанными ногтями. Рука мальчишки или истощённого больного, но точно не пятидесятитрёхлетнего хирурга, который всю жизнь берёг свои пальцы, как самое ценное достояние.

Где я?

Мысль мелькнула и тут же утонула в новой волне боли. Аритмия. Тахикардия. Возможно, начальная стадия сердечной недостаточности. Мой мозг автоматически ставил диагнозы, цепляясь за привычную логику, пока тело корчилось от спазма.

Операция. Воронов. Печёночная артерия.

Воспоминания всплывали рваными кусками — яркий свет ламп, голос Марины, ощущение скальпеля в пальцах, а потом провал. Покалывание в руке, давление в груди, и…

И темнота.

Я умер?

Мысль была настолько нелепой, что я рассмеялся бы, если бы не боль. Мёртвые не чувствуют боли, не лежат на жёстких досках, прикрытых чем-то вроде тонкого матраса, набитого соломой или ещё какой-то дрянью. Мёртвые не ощущают запах, который здесь кислый, травяной, с примесью дыма и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

Нужно встать, осмотреться и понять, что происходит.

Я попытался сесть, опираясь на трясущиеся руки. Они подогнулись почти сразу — в них не было силы, к которой привык. Однако я упрямо продолжал, потому что лежать и ждать неизвестно чего было ещё хуже.