Вместо этого он сидел прямо, неподвижно, с ровной спиной, которой у него не было ещё шесть часов назад, когда Лайна проверяла его пульс и сказала Дагону: «Слабеет. До утра, думаю». Его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы расслаблены, и вся его поза напоминала не человека, пришедшего в себя после тяжёлой болезни, а статую, которую кто-то усадил и забыл.

Дагон стоял в трёх шагах. Его правая рука вытянута вперёд, и я видел, что он собирался проверить пульс.

Лайна стояла чуть дальше, у столба навеса. В её руке был нож, и она держала его не так, как держат нож для нарезки хлеба, а так, как держат оружие — лезвием от себя, рукоятью у бедра, готовая ударить.

— Лайна, — позвал её через щель негромко, ровно, как зовут человека, стоящего на краю.

Она не повернулась, но я услышал, как она втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Я видела такое, — сказала она. Голос глухой, севший, не её обычный деловитый голос, а другой — как у человека, который вспомнил то, что хотел забыть. — В Корневом Изломе. Мой отец перестал дышать вечером, утром сидел так же прямо и с открытыми глазами.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно стены, через которое тянулся корешок, вросший в дерево и уходящий в грунт. Контур замкнулся на третьем вдохе, и я направил поток к глазам, активируя витальное зрение.

Мир вспыхнул знакомой палитрой: тёплые тона живого, холодные тона мёртвого, пульсация сосудов, свечение крови. Я сфокусировался на старике, и три секунды стандартного обзора хватило, чтобы картина сложилась, и чтобы мир перевернулся.

В кровеносном русле старика не было привычной картины ДВС-синдрома. Тромбы исчезли. Вместо них сосуды оплетали чёрные нити — тонкие, ветвящиеся, с боковыми отростками, растущие вдоль стенок вен и артерий изнутри, как плющ растёт вдоль стены, цепляясь усиками за каждую трещину. Они пульсировали собственным ритмом — медленным, глубоким, не совпадающим с сердцебиением старика, а живущим своей жизнью, как живёт своей жизнью паразит, поселившийся в чужом теле и перестроивший его под свои нужды.

Нити тянулись вверх. Там, внутри черепной коробки, они сплетались в клубок — плотный, пульсирующий, похожий на паучий кокон, из которого во все стороны расходились тончайшие отростки, проникающие в серое вещество мозга, как корни проникают в почву.

Это мицелий. Грибница. Живой организм, проросший в человеческое тело через кровеносную систему и добравшийся до мозга.

Я разорвал контакт. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль, но не обратил на неё внимания, потому что то, что увидел, важнее боли, важнее усталости, важнее всего, что видел за последние недели в этом мире.