Фильтрация заняла полтора часа. Я подлил воды в горшок, перелил фильтрат обратно и начал концентрирование. Снова обхватил горшок ладонями, снова активировал «Эхо структуры».

Четвёртый час. Пятый. Мои руки дрожали от усталости. Контур работал на пределе, рубец пульсировал в груди горячо и настойчиво, как предупреждающая лампочка на приборной панели. Но я не мог оторвать ладони от горшка — потеря контакта означала потерю контроля, а потеря контроля на этой стадии означала, что десять минут перегрева уничтожат то, что я создавал пять часов.

Шестой час.

Крик ворвался в мастерскую, как осколок стекла в тихую комнату.

Женский голос — высокий, обрывающийся на верхней ноте, и сразу за ним топот нескольких пар ног по утоптанной земле, и глухой удар, похожий на звук, с которым мешок с зерном падает с телеги.

Загон с красными. Я определил направление мгновенно, ещё до того, как мозг успел обработать информацию. Звук шёл с востока, от перегородки, где полчаса назад Лайна сидела на перевёрнутом ведре.

Мои руки лежали на горшке. Концентрат был на критической стадии — ещё двадцать минут, и активные частицы сформируют стабильные кластеры, которые не распадутся при охлаждении.

Второй крик. Голос Лайны — узнал его по тембру, по той надтреснутой хрипотце, которая появлялась у неё, когда она была на грани. За криком короткая команда Дрена, неразборчивая сквозь стены. И ещё один звук, который заставил волоски на моих предплечьях встать дыбом.

Частота.

Вибрация, которая шла не через воздух, а через грунт, через фундамент мастерской, через мои подошвы, вверх по костям, в позвоночник.

Подросток обратился.

Я стиснул зубы так, что челюстные мышцы свело судорогой, и не отпустил горшок. Двадцать минут. Только двадцать минут. Если Кирена на месте, если Дрен не растерялся, если кто-нибудь из них знает правило, то они справятся без меня. Они должны справиться.

Через стены я слышал всё. Слышал, как что-то тяжёлое упало на доски перегородки — треск ломающегося дерева, судя по звуку. Слышал короткий вскрик, оборвавшийся хрипом. Слышал тяжёлые шаги бегущего человека — крупного, массивного.

Потом удар. Один-единственный, влажный, с тем характерным хрустом, который я помнил из анатомического театра: так звучит кость, когда её рассекают рубящим инструментом. Топор. Кирена.

Тело упало.

Дальше раздался голос Брана — хриплый, задыхающийся. Он примчался откуда-то с южной стены, где укреплял распорки, и теперь отдавал команды: «К костру! Тащи! Не трогать руками, на палках! Живее!»

Горт вбежал в мастерскую. Его лицо было белым, как свежесрезанная берёза, а рот открывался и закрывался, прежде чем из него вырвались слова.