Отмерил экстракт костяной трубкой, набрав в широкий конец ровно столько, чтобы при наклоне из узкого вышли три капли. Развёл в кипячёной воде один к восьми: минимальная концентрация, при которой мох в моём домашнем эксперименте ответил бурным ростом ризоидов. Помешал палочкой. Жидкость стала мутноватой, с серебристым отливом, едва заметным на свету.

Горт стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— Лекарь, а это для…

— Для девочки из красной зоны.

Парень замолчал. Потом спросил тихо, голосом, который в последние дни стал ниже на полтона, будто горло устало от крика:

— Поможет?

— Не знаю, Горт. Честно, не знаю. Но если не попробую, через двенадцать часов она станет четвёртой у столба.

Он кивнул, а я взял склянку и вышел.

Утро наступало медленно, свет сочился сквозь кроны косыми полосами, и воздух был холодным, влажным, с привкусом дыма и чего-то металлического.

У щели в южной стене я остановился. Прижался к брёвнам, заглянул.

Отец девочки сидел на земле, обхватив колени руками. Он не спал всю ночь — видел это по его лицу, серому, с запавшими глазами, с трёхдневной щетиной, из-под которой проглядывала кожа, натянутая на скулах так туго, будто черепу стало тесно. Девочка лежала рядом, укрытая шкурой, и её дыхание было неровным, с паузами по четыре-пять секунд, после каждой из которых грудная клетка вздрагивала.

— Дагон, — позвал я через щель.

Он появился через минуту. Из всех людей в карантине Дагон был единственным, кто не задавал вопросов «зачем» и «поможет ли». Он делал то, что я просил, с точностью, которая выдавала человека, привыкшего подчиняться внятным приказам, и в другой жизни я бы решил, что он бывший военный, но здесь это могло означать что угодно: охотник, стражник, караванщик.

— Новое лекарство, — сказал я, передавая склянку через щель. — Не гирудин, другое — серебряный экстракт, разведённый.

Дагон взял склянку и поднёс к глазам, рассматривая на свету. Его пальцы были в тёмных пятнах от чёрной жидкости, текшей из ран обращённых, и я подумал, что этот человек за шесть суток карантина контактировал с заразой больше, чем любой полевой хирург в земных эпидемиях, и при этом его тональность звучала ровно, чисто, без единого призвука болезни, как будто Мор обходил его стороной. Или как будто что-то в его крови не позволяло мицелию закрепиться.

— Как давать? — спросил Дагон.

— Палец в раствор, провести по губам четыре раза, не шесть — доза ниже, чем у гирудина. Потом пауза — сто секунд, считай про себя.

— Считаю.

— Если после сотого удара девочка задышит ровнее, дай ещё четыре раза. Если задышит хуже, остановись и позови меня.