Он ушёл вглубь лагеря к навесу, где лежала девочка. Я опустился на колени, прижал левую ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента стены, и замкнул контур. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на третьем выдохе, и витальное зрение активировалось мягко, без рывка.

Мир изменился. Стена между мной и лагерем стала полупрозрачной.

Дагон наклонился над ней. Его палец мазнул по губам ребёнка первый раз. Серебряная капля вспыхнула на фоне бурого, как искра на угле, и начала расползаться. Через слизистую в капилляры, из капилляров в кровоток, и вот уже тонкая серебристая нить побежала по сосудам, набирая скорость.

Второй раз. Третий. Четвёртый.

На пятом экстракт дошёл до периферии. Мицелий в мелких сосудах предплечий и кистей отреагировал мгновенно, нити скрутились, сжались, как щупальца медузы, которую ткнули горячей палкой. Чернота на руках девочки, которую я наблюдал через витальное зрение, начала менять оттенок: от глянцево-чёрного к тёмно-бурому, потом к синюшному.

Шестой. Седьмой. Восьмой.

Волна серебра хлынула к голове. Прошла подключичные артерии, вошла в наружные сонные, ударила по сетке капилляров в основании черепа, и каждый удар отгонял мицелий дальше вглубь, как прилив отгоняет мусор от берега.

И добралась до кокона.

Клубок мицелия на гипоталамусе, размером с фасолину, принял удар серебра и сжался. Серебро обтекало его, заливало пространство вокруг, убивало отдельные нити, которые ещё цеплялись за окружающие ткани, но сам кокон держался — плотный, компактный, непроницаемый, как жемчужина в раковине, которую моллюск создал вокруг занозы.

Я разорвал контакт с корнем и выдохнул.

Девочка открыла оба глаза.

Правый глаз — карий, ясный, с тем влажным блеском, который бывает у детей после плача или долгого сна. Левый всё ещё чёрный, но уже не гладкий: по его поверхности побежали тонкие серебристые прожилки, как трещины на льду — следы экстракта, добравшегося до глазного яблока.

Отец стоял над ней, не шевелясь.

«Папа», — сказала девочка правой стороной рта, и голос был тонким, сиплым, голосом ребёнка, который не говорил несколько дней.

Отец опустился на колени. Его рука потянулась к её лицу, но замерла на полпути — боялся дотронуться.

Потом левая сторона рта девочки дёрнулась. Губы сложились в форму, которой шестилетний ребёнок не складывает — слишком чёткую, слишком взрослую, как будто за мышцами стоял другой оператор, привыкший к другому аппарату.

«Сухой Лог», — произнесла девочка, и интонация не принадлежала ей.

Голос тот же, детский, высокий, но ритм, ударения, паузы — всё было чужим. Так читают вслух текст на незнакомом языке, выговаривая каждый слог отдельно, без понимания.