Потом женщина закрыла глаза и больше не открыла их.

Бран пришёл за телом через час. Молча, не спрашивая, он завернул тело в шкуру, поднял на руки и понёс к ямам, вырытым за восточной стеной лагеря.

Младенец кричал на руках чужой женщины из зелёных, которая вызвалась кормить. Крик был тонким, монотонным, без пауз, как сигнал тревоги, который никто не может выключить. Он проникал через стену, через брёвна, через щели, и висел над двором Пепельного Корня, как дым над костром, и я слушал его, сидя на крыльце дома Наро, и считал удары собственного пульса.

Горт вышел на крыльцо и сел рядом, подтянув колени к груди. Он не спрашивал, что случилось, ибо младенческий крик говорил сам за себя. Посидел минуту, потом встал и ушёл внутрь, и через стенку я услышал, как он заливает кипятком склянки, готовя завтрашний комплект. Без команды, без напоминания.

Сумерки сгустились быстро, как всегда под кронами: полумрак перешёл в темноту за какие-то полчаса, и двор Пепельного Корня погрузился в тот особый ночной мрак, когда единственными источниками света остаются угли в очагах и тусклые пятна биолюминесцентных наростов на стволах, мерцающих зеленоватым, как больничные индикаторы в выключенной палате.

Я поднялся, размял ноги и пошёл к южной стене.

Опустился на землю, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень и закрыл глаза.

Контур замкнулся на втором вдохе.

Направил поток к сердцу. Привычный маршрут: из ладони по левому предплечью, через плечо, вниз по грудной стенке, и вот он рубец. Фиброзная ткань на стенке левого желудочка — мой вечный спутник, моя ахиллесова пята, мой таймер обратного отсчёта.

Только сегодня он отозвался иначе — ровной пульсацией, ритмичной, синхронной с ударами сердца.

Рубец был жив, но края — пограничная зона шириной в два-три миллиметра — работали. Они были частью органа, пусть слабой, пусть нестабильной, но функционирующей, и каждый сердечный цикл включал их в общее усилие, и сердце, получив эту дополнительную площадь сокращения, билось чуть сильнее, чуть увереннее, чуть ровнее, чем вчера.

Я оторвал ладонь от корня.

Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции, как колесо, которому перестали помогать педали.

Двенадцать минут ровно и только тогда контур начал затухать. Покалывание стало отчётливым, водоворот потерял устойчивость, и я почувствовал, как поток распадается на отдельные нити, истончается, тает.

Я положил ладонь обратно на корень, но не для культивации, а для сканирования. Водоворот мне для этого не нужен: достаточно контакта и лёгкого расширения восприятия.