— Что-то не так, Валериан Николаевич? — осторожно спросил командующий, уже предчувствуя, куда заведет этот разговор.

— О, все прекрасно, Глеб Александрович, — Суровцев сделал шаг вперед, и его голос зазвучал громче. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание офицеров, дежуривших на мостике. — Просто замечательно. Мои крейсера выполнили задачу образцово-показательно, как вы изволили выразиться. Правда, ценой дюжины кораблей. Но это мелочи, верно?

Шереметьев почувствовал, как внутри него начинает закипать раздражение. Он не любил сцен, особенно публичных. Аристократическое воспитание приучило его выяснять отношения в приватной обстановке, а не устраивать театральные представления для подчиненных.

— Предлагаю обсудить детали операции в моей каюте, — сухо произнес граф и обернулся к своему старпому. — Капитан, на вас мостик.

— Слушаюсь, господин адмирал!

Шереметьев направился к выходу, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли за ним Суровцев. Он просто знал, что контр-адмирал пойдет — молодой честолюбец явно горел желанием высказать все, что накопилось у него в душе. Лучше дать ему такую возможность наедине, чем позволить устроить скандал перед всей вахтенной группой офицеров флагмана.

Путь до адмиральской каюты занял пару-тройку минут. Граф Шереметьев шел размеренным шагом человека, привыкшего к тому, что подчиненные расступаются перед ним. За спиной слышались торопливые шаги Суровцева — контр-адмирал явно нервничал.

Каюта командующего Тихоокеанским флотом располагалась на верхней палубе, в относительно защищенной части корабля. Просторное помещение, обставленное со вкусом, но без излишней роскоши. Рабочий стол, заваленный планшетами и бумагами. Удобное кресло. Встроенный в стену экран, рядом имперский флаг. Как усмешка — портрет императора Константина Александровича — покойного правителя, которому Шереметьев когда-то присягал и которому, с его же слов, хранил верность даже после смерти. Что не мешало, впрочем, адмиралу в данный момент атаковать единственную звездную систему, контролируемую сыном покойного…

Граф прошел к столу, оперся о него руками и повернулся к входящему Суровцеву. Дверь за контр-адмиралом закрылась с мягким шипением, активировав систему звукоизоляции.

— Итак, — начал Шереметьев, сохраняя внешнее спокойствие, — я весь внимание, Валериан Николаевич. Что именно вас не устраивает?

Суровцев на мгновение замялся, словно неожиданно осознав, что находится наедине с человеком, чей авторитет и звание значительно превосходят его собственные. Но затем честолюбие и накопившаяся обида взяли верх над осторожностью.