— Что «только»? — поторопил я, когда он замялся.

— Сорок минут тому — вот как Бог свят — прибежала Дарья Павловна. Шаль сбилась на затылок, сама белая, что ваша манжета, дышит — как загнанная лошадь. Я аж пригнулся. Она на крыльцо — бегом, и дверью так шарахнула, что штукатурка со стенки посыпалась. Ну, думаю, случилось что-то неладное.

— Так… — я прищурился

— И не просто пришла, а прилетела, как ворона на пожар. — авторитетно заявил Гришка. А через минуту-другую подымается там, в доме, суетня. Прямо вавилонское столпотворение. Слышу — стульями двигают, женский голос визжит, будто ее режут. Потом мужик заорал. А потом — тишина. Мертвая, барин. Как на кладбище.

Он перевел дух и перекрестился.

— А после? — спросил я.

— А после я и ждал, — Гришка шмыгнул носом. — Свечку зажгли. В той комнате, что с эркером на Волгу. Не в тех угловых покоях, а в гостиной. Тени так и мельтешили, словно тараканы в банке. Потом свечку погасили… и снова тишина. И вот по сей момент ни звука. И герань вашу белую не поставили. Не до цветочков им нынче, Аркадий Палыч, зуб даю.

Гришка только собрался еще что-то добавить, как парадная дверь подворья с тяжелым стоном отворилась.

— Цыц! — я дернул мальчишку за рукав, утягивая обратно за поленницу. — Смотри.

На крыльцо, не потрудившись накинуть шинель, выскочил мужчина в расстегнутом сюртуке. Рыжие, будто лисьи, усы его воинственно топорщились. Но верх лица скрыт тенью от козырька. Он на секунду замер, судорожно втянул ноздрями сырой волжский воздух и, заметив сгорбленную спину дворника, метущего мусор у ворот, заорал хриплым, срывающимся басом:

— Бросай метлу, подь сюды!

Дворник, тот самый, что прогнал меня когда-то от этого дома, нехотя прислонил метлу к забору и, прихрамывая, подошел.

— Чего изволите? Темнеет уж, я нынче расчет…

— Запрягай! — рыжеусый махнул рукой в сторону каретного сарая. — Гнедого в оглобли, живо!

Дворник покосился на мутное, затянутое рваными тучами небо и почесал затылок.

— Подводу? На ночь-то глядя? Дак ведь дорогу развезло, спуск — глина пополам со льдом, лошадь переломает. Да и фонари не жжены…

— Я тебе сказал — запрягай, старая ты скотина! — взвился рыжеусый, перегибаясь через перила так, что показалось, что он сейчас кубарем в грязь полетит. Голос у него сорвался в визг. — Не рассусоливай! Чтоб через десять минут стояла у крыльца!

Дворник сплюнул под ноги, явно желая возразить, но, поймав бешеный взгляд хозяина, лишь крякнул и, гремя связкой ключей, поковылял к сараю.

Рыжеусый вытер рукавом испарину со лба и скрылся в доме, плотно притворив за собой дверь.