— Гришка, — тихо сказал я. — Проследишь, куда подвода пойдет. Потом доложишь. Сюда подойди, ежели герань на окне будет, то дождись здесь. Ежели нет — завтра утром расскажешь.

Гришка понимающе кивнул.

Дворник, ворча и спотыкаясь о комья размокшей глины, вывел Гнедого под уздцы. Подвода — обычная телега на железном ходу. Колеса чавкали по лужам, фыркала лошадь, и пар от ее дыхания смешивался с редеющим туманом.

Едва телега замерла у крыльца, дверь снова распахнулась. Первым вышел рыжеусый, теперь уже в накинутой на плечи шинели. За ним, кутаясь в шаль, показалась Дарья.

— Надежно закрыла? — вполголоса спросил рыжеусый.

— На два засова, — тихо подтвердила Дарья.

— Ну, с Богом. Дарья, садись, — скомандовал рыжеусый и полез в телегу.

Дарья, подобрав юбки, вскарабкалась на телегу. Дворник взобрался на облучок, хлестнул вожжами, и Гнедой, всхрапнув, взял с места тяжелой рысью. Телега, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, загрохотала вниз по Марьину Спуску. Туда, где за мутной пеленой угадывались дебаркадеры и мачты зазимовавших судов.

Я резко встряхнул Гришку за плечо.

— Гришка, за ними. Бегом.

— Понял, барин, — Гришка сунул два пальца в рот, коротко свистнул подвернувшейся тут же дворовой шавке и, пригибаясь к заборам, тенью заскользил вниз по склону вслед за телегой.

Оставшись один, я проводил взглядом исчезающий в сумерках силуэт подводы и медленно перевел глаза на дом. Окна по-прежнему темны, только наверху, в угловых окнах, слабо колыхнулась занавеска — сквозняк или чье-то осторожное движение.

Минус Сычев, он засел в «Волжском Парнасе» и уходить явно не собирался.

Минус Дарья и рыжеусый. Мазурин?

Минус дворник.

Остается только толстый Морозов.

Я не торопился выходить из-за поленицы, наблюдая за окнами.

Занавеска снова колыхнулась. В окне появился темный силуэт. И на подоконник встал горшок с белеющим цветком.

Но буквально через секунду девичьи руки его убрали.

Я вышел из своего укрытия и тихонько свистнул.

Рама приоткрылась со сдержанным скрипом. В проеме показалось бледное лицо сестры — тонкие черты, темные брови, встревоженные глаза. Она была без платка, русые волосы небрежно собраны на затылке. Увидев меня, Анна выдохнула с облегчением, но тут же прижала палец к губам.

— Аркаша… — зашептала она, чтобы кто-нибудь из любопытных соседей не услышал. — В доме никого нет, но меня заперли. И я не знаю, когда они вернутся.

«Никого? — подумал я. — Но куда же делся Морозов?»

— Я могу пробраться внутрь, — сказал я. — Парадную дверь они заперли, но может черный ход не закрыли…

— Аркадий… Ты что, не помнишь? — В ее тоне смешались изумление и внезапная, острая обида. — Мы же детьми… да через оранжерею! Маменькину пристройку! Ты же сам показывал мне лаз, когда мы в прятки играли. Он выводит прямо в чулан под лестницей! Ты что, головой ударился?