В конце концов я не растворилась в слезах, как предсказывал Раффаэле, я не превратилась в лужу на плитке в коридоре. У меня была ясная голова и свинцовые ноги, которые наконец твердо стояли на земле. Настоящей иллюзией была моя вера в то, что я могла бы вечно жить в этом творческом измерении, вне голода и боли. Я больше не могла найти вход в этот мир и теперь сомневалась, что он вообще когда-то существовал. Каждое утро я просыпалась так, словно находилась в погребе, в зимнем хранилище под землей, в ловушке между полом и подполом, в маленьком чистилище, освещенном лишь неоновой лампой. Мне не было грустно, мне было никак, может, я лишь немного устала. Утренние голуби, которые недавно начали токовать на балконе и клевать недоеденные кусочки помидоров, больше не казались мне чудесными символами весны. Они были просто шумным подтверждением цикличности безразличной природы. Просто голуби: они ели, какали и улетали.

Когда однажды Анита меня спросила, почему я больше не вижусь с моим молодым человеком, я равнодушно ответила:

– Мы расстались.

Сказать эти слова было необходимо, но это настолько не отражало всей картины, что даже не могло причинить боль. Анита не ответила, только косо на меня посмотрела. Подозреваю, что она просто не хотела говорить ничего плохого про Раффаэле или принижать ценность нашей с ним истории фразой «Я тебе говорила». Но, может, Анита тоже оцепенела. Она пережила столько потерь за последнее время: Даниеле, Доменико, Хесус, Рикки, Салли. Даже звонки и подарки эмильянца не могли ее по-настоящему обрадовать.

Как-то утром, обмакивая печенье в чай, Умберто пожаловался на больную спину.

Анита сказала:

– Наверное, это после того, как ты нес Салли на руках.

– И только сейчас она у меня заболела? – возразил Умберто. – Да и к тому же Салли не была слишком тяжелой.

Не думаю, что Умберто сказал так из мужской гордости, потому что продолжал массировать себе спину, как старушка. И все же Анита подшучивала над ним, якобы Умберто с его слабыми мускулами хочет казаться сильным. Когда в ванной он драматически стонал, она закатывала глаза. Анита заявила, что мужчины жалуются даже из-за царапины, вообще не знают, что такое настоящая боль. Она восприняла нытье сына всерьез, только когда Умберто слабым голосом сказал, что возьмет больничный и ляжет обратно в постель. Подобного он никогда не делал. Анита пошла за сыном в комнату, я слышала стук ее шлепанец, а за ним – речь на диалекте. Затем обеспокоенная мать вернулась на кухню, шумно порылась в ящике, достала градусник и вручила его своему двадцати четырехлетнему сыну. Анита хотела доказать, что тому нужно перестать притворяться, иначе она опоздает в офис, а в этом доме хоть кто-то должен работать.