– Беги за ней, раз ты собака! – крикнул он с удовольствием, ехидно усмехаясь. Теперь я испугалась, что он может навредить – не мне, а прохожему, бродяге, скамейке – любому, кто осмелился бы приблизиться к Раффаэле в этот момент.
– Я сейчас закричу! Или заплачу! – Я и так кричала, а слезы предательски подступили к глазам, не знаю, от смятения, оскорбления или чего-то еще.
– Иди, реви, как девчонка! Я всего на два года старше тебя, а ты все равно малявка.
Я резким движением вытерла лицо и решительно направилась в сторону «Бара Спаньоло».
– Я ухожу. – Это мое последнее оружие. Я хотела уйти от него, от подруг, от Аниты, вообще уехать из Италии.
– Ну и катись! Мы с тобой больше никогда не увидимся!
Хотя слезы застилали мне глаза и свет фонарей я видела размытыми пятнами, в голове внезапно прояснилось. Это все был спектакль. Раффаэле хотел потерять над собой контроль, как актер Марлон Брандо для каких-нибудь съемок или как бог, который решил превратиться в другое существо с определенной целью. В том, что делал Раффаэле, на самом деле не было жестокости. Его поведение – это рука, которая отталкивает меня, чтобы спасти от лавины или рушащегося дома. Жестокими словами и фразами, которые уже нельзя вернуть, он хотел не сохранить свое достоинство, а спасти свою девушку. Спасти меня от его собственного мрачного мира, от адской жизни, и не только на ближайшие месяцы, а навсегда. Чем жестче, тем лучше. Это был не акт разрушения, а акт высочайшей любви, еще более сильной и глубокой, чем моя. И то, что могло показаться громкой ссорой двух подростков у всех на виду, на самом деле являлось интимной близостью мужчины и женщины. Мы не ссорились, мы занимались любовью – в последний раз. Эта мысль быстро погасла, как звезда на стене нашей квартиры. Боль заполнила мою грудь, ее тонкая рука сдавила сердце. Я, спотыкаясь, побрела вдоль мертвых трамвайных путей, сверкающих в ночи, как клинок шпаги. И тут меня настиг последний удар:
– Этим летом я еду на Миконос[26] !
Глава 15
Следующие дни я была словно в оцепенении. Мое тело было трупом, который я таскала по дому или в школу, как волочат за собой ногу, сведенную судорогой. Я не чувствовала тревогу, я вообще ничего не чувствовала. Мне казалось, что я смотрю на себя со стороны: вот я поднимаю руку, отвечая на приветствие, вот открываю кран на кухне, вытираю тарелку. Если вода слишком была слишком горячей или слишком холодной, если моя кожа обгорала на солнце – меня это не волновало. Я двигалась, как робот. Лишь осознавала, что мои движения не имели последствий. Они бесконечно повторялись, но не оставляли след в мире. Мои движения – это руки, которые сотрясали пространство, это слова, как пар, рассеивающиеся в воздухе.