– А потом, на следующее утро, – продолжил наконец Раффаэле, – твои дети побегут на улицу играть в снегу и… – Эта мрачная картина нас рассмешила. Смех к тому же не слишком отличается от плача. Те же всхлипы, те же слезы.
– Лучше брось меня сейчас, – Раффаэле снова сделался серьезным. – Дальше будет хуже.
– Что ты такое говоришь?
– Посмотри, в каком состоянии мы сейчас. Представь, что будет через три месяца.
– Я тебя не брошу.
– Нет, ты должна. Это будет акт милосердия, как добить умирающую собаку. Мы с тобой должны были просто развлечься. А я влюбился. Ты не знаешь, сколько раз ночью я плакал из-за тебя, когда возвращался из Виллы, а моя мать спала, как мертвая. А теперь, я прошу, не заставляй меня страдать еще больше, в моей жизни и так было слишком много боли.
В темноте я затрясла головой, поцеловала его в щеку, в подбородок, в шею.
– Брось меня, Фрида, – просил он. – Иначе мне придется бросить тебя.
Вернувшись домой, я нашла Аниту на кухне с красным от слез лицом и пустой пачкой сигарет на столе. Ее младший сын уехал на Север, заявила она мне, хорошие вещи в жизни уходят одна за другой, ее существование медленно лишается смысла.
Глава 14
В следующие дни Раффаэле не показывался ни у моего дома, ни у школы. Как-то днем после школы я приняла решение. Я пошла пешком в Бронкс, в дом сестры Раффаэле. Домофон звонил в пустоту. Тогда я пересекла несколько улиц, подошла к дому самого Раффаэле и зашла в открытый подъезд. Поднялась по ступенькам, над которыми витал запах чеснока и мяса, на третий этаж. Постучала костяшками о дерево.
– Кто это? – раздался хриплый голос матери Раффаэле, и послышался тяжелый звук ее тапок.
– Фрида.
Я сомневалась, что она знала мое имя, что она сказала бы мне, где ее сын, если он не дома. Вряд ли он с матерью. Но нет, Раффаэле был дома. Открылась дверь, и я его увидела. Он сидел за столом рядом с телевизором, по которому шла венесуэльская мелодрама. На мгновение вилка в его руке замерла, он слегка улыбнулся, но потом его рука продолжила свое восхождение к губам, испачканным в мясном соусе. При виде Раффаэле, да еще после нескольких дней воздержания, меня распирало от счастья, кровь прилила к сердцу.
– Садись, – его глаза светились плохо скрываемой радостью, что противоречило словам, произнесенным им в момент сомнений. Он тоже был счастлив меня видеть, особенно – у своих ног.
– Хочешь есть? – равнодушно спросила меня его мать. Ее розовый язык двигался в мясистом рту, как червяк.
– Я ненадолго, синьора.
– Пить?
– Нет, спасибо.
Кряхтя, женщина села перед открытой Библией между мной и своим жующим сыном. Она, наверное, поела раньше, или сегодня был постный день. Телевизор бормотал в углу, я слышала, как актер дубляжа говорил: «Я не пойду на похороны, Роберто!» В этом доме пахло смертью. Мертв был кусок коровы на тарелке Раффаэле, мертва была его мать с атрофированными ногами, Иисус на распятии в гостиной, отец на фотографии. Единственное, что светилось жизнью, – это электрические огоньки свечей у рамки с фотографией отца и глаза Раффаэле. Сытый взгляд овладевшего мной мужчины, который проник в мое тело так глубоко, что задел душу, взгляд мужчины, знающего, что он любим. Может, угроза последнего вечера – это одно из его коварных испытаний, и я его прошла, появившись здесь. Раффаэле медленно ел и смотрел на меня глазами, полными любви, а его мать бесстрастно уставилась в потертые страницы Библии. Я чего-то ждала, может, Везувианы. Да, я ждала, чтобы рядом пронесся красный поезд, встряхнул бы весь дом, заставил дрожать стекла и тарелки, а мой молодой человек встал бы, взял ключи от нашего гнездышка и увез бы меня отсюда. Рано или поздно поезд проехал бы.