– Ты больше ко мне не приходил.

– Я был занят.

Я хотела спросить, чем именно, но он не смог бы ответить при матери, глухой, но все же не совсем. Раффаэле подобрал соус хлебом и отодвинул тарелку с отвращением. Мать спросила, хочет ли он салат. Раффаэле отрицательно покачал головой. Тогда она с шумом встала, собрала крошки со скатерти в свои древние ладони, высыпала их в тарелку сына, которую затем опустила в раковину. Потом, хромая, женщина вернулась к настоящему хозяину дома, уже больше не мальчику, готовому терпеть побои. На клеенке остались только Библия и стакан сына с парой глотков вина. Меня охватило желание обнять Раффаэле и поцеловать в губы, туда, где вино оставило призрачный след.

– Завтра я еду в Рим, – сказала я.

– Хм, – ревность затуманила его взгляд, и я поспешила добавить:

– Там выставка Ван Гога, я хочу сходить.

– Это тот, кто отрезал себе ухо?

– Да, тот самый.

– Художники все сумасшедшие. – Раффаэле повернулся к матери, словно хотел услышать от нее подтверждения, но та сидела, склонив голову, и читала нараспев молитву.

– Поеду на поезде вместе с Сиф, – уточнила я, – это на один день. Если хочешь…

Он засмеялся.

– Я – да в картинной галерее? – Звук его голоса пробудил мать.

– Эта вот завтра едет в Рим, – крикнул он ей на диалекте, – а потом возвращается в Америку.

– А, так ты в Америке живешь, – произнесла она со слабым интересом, может, приняв меня за италоамериканку, приехавшую отдохнуть на земле предков. Теперь я точно знала, что Раффаэле ничего ей про меня не рассказывал.

– А есть у вас в Америке Библия?

– Есть, мама. Но она на английском.

– Что, она другая? – слегка возмущенно спросила женщина, толкая Библию мне. – Ты не сможешь ее прочесть?

– Конечно, она может, – ответил Раффаэле вместо меня.

– Скажи ей, пусть мне почитает, а то я сегодня плохо вижу.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала я Раффаэле, но он и не подумал спасти меня. Наоборот, мне показалось, что он снова хочет меня наказать.

– Ты что, стесняешься моей мамы? Читай давай.

Открытая книга лежала передо мной, разделенная надвое позолоченной вытертой лентой. Потрескавшийся палец матери указал мне, откуда читать. Я сосредоточилась на желтых хрупких страницах и крошечных буквах. «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному, – читала я, стараясь изо всех сил, словно отвечала на уроке. – Сотворим ему помощника, соответственного ему». «Это «Бытие»», – подумала я с некоторым облегчением; это одна из немногих книг, которые я более-менее знала. Но я чувствовала на себе взгляды матери и сына, волнение сдавило мое горло, как будто кто-то пытался засунуть в него пластиковую трубку. «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых», – я запнулась, не знаю почему, на словах «образовал» и «полевых». Раффаэле смеялся при каждой моей ошибке, а еще и голос из телевизора произнес со вздохом: «Он попросил у меня развод». Я бросила взгляд на его мать, та закрыла усталые глаза, но ритмично кивала, поглаживая крест, словно прихожанка, слушающая проповедь. «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Я снова остановилась в ожидании, что Раффаэле подаст мне знак рукой или кивком, что я могу прекратить. Но ему явно было весело. Казалось, он наслаждался абсурдностью происходящего, особенно тем отрывком, который его мать выбрала для такого скептика, как я. «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа». Я больше не ошибалась, но Раффаэле зло смеялся, а телевизор шептал: «Но что мне делать? Я все еще его люблю». «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будутдвое одна плоть». Я почти дочитала до конца страницы, мать Раффаэле открыла глаза, но поезд Везувианы так и не проехал мимо дома. «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились».