И правда, день в Риме прошел беззаботно, без всяких проблем или осложнений, а выставка Ван Гога поразила меня в самое сердце. Мы с Сиф чувствовали себя сообщницами, наша связь окрепла. Мы пообещали писать друг другу, постараться снова увидеться в Италии или Швеции. Меня уверили, что я всегда буду желанным гостем в ее доме в Евле, хоть ее семья и не из тех, кто ест оленей с можжевеловыми ягодами. В поезде на обратном пути меня подмывало рассказать Сиф мою историю любви. Я была уверена, что она выслушала бы меня без предрассудков. Но меня остановил страх. Анализируя события вслух, я, скорее всего, с горечью осознала бы всю невозможность наших с Раффаэле отношений, а сегодня мне нужна была просто надежда.

Мы болтали обо всем, смеялись. У Сиф было тонкое чувство юмора, и она умела над собой посмеяться. Мне было комфортно с ней. Когда поезд въехал в тоннель, у нас заложило уши, и мы замолчали. И тогда каждая думала о своем, рассматривая в окно проносящийся мимо пейзаж. Целый день Сиф была в моем распоряжении, я могла изучать ее со всех сторон, пытаясь понять, что же в ней было такого магического, что я тоже хотела бы иметь. И я так этого и не поняла. Может, ее сдержанная красота или изящество движений. Или способность чувствовать себя непринужденно в этом мире, хотя Сиф и не принадлежала ему полностью. Она представлялась мне Персефоной, которая посещала землю на один-два сезона, а потом возвращалась в свое подземное жилище. Возможно, дело было в глубине Сиф, которая использовала слова не для того, чтобы вежливо замаскировать неприятную или неудобную правду. Наоборот, Сиф словно выносила свои мысли на поверхность, где солнечный свет и свежий воздух обнажали их суть. Я поняла, что моя шведская подруга была очень зрелой для своего возраста. Рядом с ней я чувствовала себя эскизом, фигурой женщины, собранной из множества склеенных кусков, кубистической картиной, коллажем. И поэтому я была так удивлена, когда на станции Аверса показывала Сиф птичье гнездо, свитое под навесом из соломы и каких-то голубых перышек, а она вдруг заявила:

– Готова поспорить, что ты станешь художницей. У тебя особый взгляд, ты видишь то, что не видят другие.

Вечером за столом Анита спросила, что я думаю про Рим. Она уточнила, что интересуется потому, что Эмилио из Эмилии предложил ей переехать к нему в столицу. Такой опытный профсоюзный деятель, как она, играючи получила бы место в римском отделении. У Эмилио была своя квартира, маленькая, но в центре, в двух шагах от Американского университета. Он хотел, чтобы Анита была рядом каждый день, хотел, чтобы она не думала ни о чем плохом и забыла про счета. Он обещал воплотить любые ее мечты.