– Прямо любые?
– Он так говорит.
– Но разве вы не просто друзья?
– Скажем так, мы друзья, которые пытаются узнать друг друга поближе, – заметила Анита сухо.
– Что это значит?
– По-твоему, я куплю машину, не прокатившись на ней заранее? – выпалила она на диалекте, и мы смеялись, пока у нас не начали болеть животы.
– Ну он кажется прямо принцем на белом коне, – заметила я наконец.
– Да, Эмилио был бы самым разумным выбором, это правда. Я даже готова подумать о том, чтобы с ним съехаться, особенно сейчас, когда Рикки уехал. Но знаешь, Салли нужен дом с лифтом, и я же не могу бросить Умберто. Если я уеду, с кем он будет ссориться? – Анита потеребила пачку сигарет. – Но, может, настоящая проблема в другом.
– В чем?
– В Доменико. Не могу выбросить его из головы.
– А о Даниеле ты больше не думаешь?
– Нет, – ответила решительно Анита, цокая языком. – Даниеле – не мысль, а дыра в сердце.
В последующие дни, пока я собирала воедино лучики надежды, что Раффаэле появится, Анита становилась все более рассеянной. Она ставила кастрюли не в те шкафы и теряла ключи от машины. Она долго не замечала, что я больше не вижусь с моим молодым человеком, и приняла без вопросов мое краткое объяснение, что Раффаэле занят. Я не знала, была ли эта рассеянность следствием ее влюбленности, в кого бы она ни была влюблена. Как-то Анита в одном белье уселась на балконе загорать. И тогда я заметила, что черепаха Перла рядом с ее полотенцем вгрызалась в кусок огурца. Черепаха вышла из спячки, а значит, пришла весна, и кто знает, как давно она пришла. Вероятно, весна вошла в наш дом недели назад, а я заметила ее только сейчас.
* * *
Надежда – простыня, которая хлопает на ветру, ожившая и настолько громадная ткань, что в нее можно завернуть – как делал болгарский художник Христо – здания, мосты, целые острова. Надежда охватывает и окрашивает реальность своей непрозрачной жизнерадостностью, создавая ауру чуда и бесконечных возможностей. Но рано или поздно она выцветает, изнашивается от времени, появляются прорехи, через которые просачивается тревога. Неужели Раффаэле действительно был способен отказаться от лета, наполненного поцелуями и мелкими ссорами, солнцем и солью на коже? Способен был бросить меня потому, что слишком любил? Я отказывалась в это верить. И все же тревога свернулась клубком у меня в животе, отчего совсем пропал аппетит. Инстинктивно мое тело сжалось вокруг этого источника боли, будто пытаясь сдержать ее, ограничить. Я старалась не ходить слишком быстро, не совершать резких движений, не говорить, если это возможно. Рассуждения мои подчинялись странной логике: если я буду слишком резко двигаться, тревожный узел в животе развяжется, распухнет внутри меня, как опухоль, и заполнит весь организм другой заразой. Если я открою рот, то с черного дна моего живота поднимется ужасный, возможно, нечеловеческий вой. Или, наоборот, я не издам ни звука, безмолвно погружусь в космическую пустоту. Эта пустота существовала, и чтобы в этом убедиться, достаточно было посмотреть на небо в безлунную ночь. Я защищала словами и аккуратными движениями тревожный узел в животе, но в то же время боялась, что этот узел – зародыш правды.