Неужели это он? Не может быть. Мозг еще ищет подтверждения, но сердце уже бьется, дыхание перехватывает, рот открывается. Да, это он! А тем временем этот мужчина, которого я не видела много лет, не может на меня насмотреться. Он видит меня в окне, теплом и светлом, как камин, и думает: «Я бы все отдал за полчаса с тобой, за возможность прикоснуться к твоему лицу в комнате твоего дома, пропитанной запахом свечей, я бы отдал половину собственной жизни, нет, всю жизнь за полчаса с тобой». И я стою, не зная, что делать, остаться у окна или выбежать на улицу в снег и броситься ему в объятия, оставив в смятении мужа и детей. Вдруг мужчина падает замертво в снег, потому что путешествие было слишком тяжелым, и его сердце не создано для любви, не смогло выдержать любовь. Мне ничего не остается, только смотреть на него, прикрыв рукой рот. А снег все падает и падает. Он покрывает тело мужчины, как слой соли, гасит его костерок, закрашивает белым его пальто. И вскоре снег скроет тело окончательно, превратив его в часть пейзажа, вписав в идеальный приглушенный мир.

Я смотрю на него и начинаю плакать. «Что случилось, дорогая?» – Ко мне подходит муж. – «Все в порядке, – отвечаю я, – я плачу от счастья… ведь Рождество!»

Но нет, я не в порядке, какое там. Как в рассказе, у меня потекли слезы, крупные и быстрые, словно горячая вода из душа. Я прижала свое лицо к лицу Раффаэле в поисках утешения, но и его лицо мокрое от слез. Это холодные слезы, как от растаявшего снега, но щека Раффаэле горяча – он прижимает ее с силой к моей, тоже горячей и скользкой. Эта момент невероятной близости. Она как поток, который нас засасывает, течение, которое выносит нас в море. Вскоре мы оба плакали навзрыд, рыдания одновременно сотрясали нас. Мы стали ливнем, который может растворить гору, течением, прорывающим плотину дамбы. Волнами, которые сталкиваются и набегают на кожаные ботинки. Соленая, пресная, сладкая вода, я не могла больше их различить, я даже не знала, где его слезы, а где – мои. Этот свободный обмен жидкостями показался мне гораздо более интимным, чем все, что мы делали в этой кровати. Мы никогда не достигали наслаждения одновременно, а я так и вообще, кажется, никогда. Мы должны были плакать в этой кровати с первого вечера, ведь мы знали, что обречены. Кто знает, что родилось бы из наших слез, что бы мы породили, если бы у нас было время. Я плакала от сожаления, плакала о том, что мы теряем, и о том, чего у нас никогда не будет. Я плакала, и это было самой прекрасной пыткой в моей жизни.