– Простите, – сказала я подругам, приподнимаясь со стула, – там мой друг, я вернусь через минуту.

От Раффаэле пахло пихтой, может, это была его любимая туалетная вода. Он спросил меня с кривой усмешкой:

– С кем ты пришла?

– С подружками.

Он, кажется, расслабился.

– Тоже иностранки?

– Да, американка и шведка.

– Американка – вон та жирафиха? – качнул Раффаэле головой в сторону Бренды.

Бренда всегда выделялась в толпе, наверное, из-за роста и непременной, как и тушь, улыбки. А вот настоящую богиню рядом с ней никто не замечал, словно без своих золотистых волос она была невидимкой.

– Да, она, – ответила я немного нетерпеливо, потому что разговор пошел совсем не в том направлении.

– Как ее зовут?

– Бренда.

– Бренда. А что, американки все красотки?

Как искусно умел он сделать мне больно хорошо подобранными словами, спонтанными и приятными, замаскированными под комплимент. Я старалась убедить себя, что Раффаэле просто хочет заставить ревновать, снова проверяет меня. Однако он слишком пристально и жадно изучал мою подругу.

– Не спросишь, хочет ли она пойти со мной на свидание?

– Спроси сам.

– Я ведь ее не знаю. Спроси, хочет ли она встретиться со мной завтра вечером.

Я молчала. Меня поразила догадка, что, может, этот хищный взгляд предназначался не мне, а Бренде. Может, я тоже стала невидимкой, как Сиф, оказалась призраком среди людей. Может, Раффаэле уже пережил первые дни разлуки, самые сложные, по его словам. Уже похоронил нашу историю, как прятал ключ в ящике комода с фотографией отца, комода, из которого торчало старушечье бежевое белье.

Мою голову заполнила пустота, я была на грани обморока. Шум гуляющей толпы превратился в жужжание мух. Я слышала только высокий голос Бренды, которая рассказывала Сиф что-то смешное и с акцентом повторяла: «И тогда, и тогда…»

– И тогда, и тогда, – желчно передразнил ее Раффаэле.

– Какой ты злой.

Казалось, он рад произведенному на меня эффекту.

– Здесь слишком много народа, – сказал он, отворачиваясь от бара. – Пойдем.

Мы пошли по дорожкам, начищенным за десятилетия подошвами ботинок прохожих. С Раффаэле почтительно здоровались, но постепенно знакомых становилось все меньше. Мы направлялись к участку в конце набережной, плохо освещенному, и в итоге оказались почти одни. Иногда теплый соленый ветер сминал стрелки на его брюках и задирал ворот куртки. Под ней ослепительно сверкала белая рубашка, которая была на нем в черно-белой квартире на вечеринке, где он поцеловал меня в первый раз. Память сыграла со мной злую шутку: Раффаэле казался гораздо более притягательным и внушительным, чем я его помнила. Рядом с ним я была похожа на фанатку, серую мышку, смехотворно рассчитывающую на что-то. Я могла бы стоять рядом с Раффаэле в одних трусах, выцветших и изношенных, или раздетой, голой, как любовь. Поочередно он снимал с меня все слои – и вот что оказалось внутри.