– Бобро божаловать в Кохонес де Торо, – говорил Хесус, и все смеялись.

За эти четыре недели я исписала свою первую тетрадь и пообещала себе, что следующие одиннадцать месяцев не сбавлю темп. Я заполняла страницы рисунками и словами, и последних было не в пример больше. Описания закатов, луны – самого красивого фонаря над площадью, немок с длинными светлыми волосами, которые качались на поверхности озера и казались упавшими с неба ангелами. Все эти сцены напоминали картины, которые я рассматривала в Чикагской художественной галерее.

Но сейчас, в машине Аниты, мне почему-то вдруг показалось, что я запомнила не самое важное, что я идеализировала тот месяц в Колле-ди-Тора. Мы остановились на очередном перекрестке, и Анита заскрипела зубами, роясь в бардачке в поисках жвачки. Я же с растущим стыдом поняла, что описывала в дневнике одни банальности, только внешнюю сторону жизни, а суть прожитого, его глубокое значение ускользнули от меня.

Какая из этих пасторальных сцен в Колле-ди-Тора поразила меня в самое сердце? Какая оставила след? Если бы не чернила, которыми я старалась запечатлеть их, эти сцены исчезли бы бесследно, как изображение на экране выключенного телевизора: искра электричества – и темнота. События, люди, образы – я словно не прожила их. Я только фотографировала их внутренним взором, собирая материал для рассказа. Я не смогла безрассудно погрузиться в них, полностью отдавшись происходящему, как любая нормальная девушка шестнадцати лет. Нет, мои воспоминания были выборочными и отстраненными, с тонким налетом ностальгии, словно у старухи. Это не жизнь, думала я про себя, ты откладываешь события, чтобы пережить их потом, в безопасности, на бумаге. Это не жизнь. Это страх перед ней. Ты не живешь. Ты боишься жизни. Мне казалось, что я ни разу в жизни не написала ничего интересного и что мне больше нечего сказать.

Мы припарковались у дома Аниты.

* * *

Мы еле влезли в лифт с моими чемоданами. Сто лир – и мы на втором этаже у двери в квартиру Аниты. За дверью слышался лай.

– Спокойно, Салли, это мама, – сказала Анита. – Сегодня я не вернусь в офис, дорогая моя, сегодня особенный день. – От скрипа ключа в замке лай только усилился. – А ну, хватит, спокойно! А то синьора Ассунта взбесится!

При виде Аниты собака успокоилась, на меня она не обратила внимания. Это была старая немецкая овчарка с внимательным влажным взглядом. Задние лапы ее, наверное, были поражены артритом, потому что опустились под невидимым весом к плитке коридора. Это была старомодная плитка, с осколками цветного мрамора, напоминающего засахаренные цукаты.