Одна из комнат напротив входа – моя. Кажется, это кабинет. Полки были заставлены романами и энциклопедиями, стоял металлический письменный стол, подобный я видела в римском офисе полиции, когда получала визу. Только на этом столе лежал томик Гегеля. Анита поставила мой чемодан в угол комнаты у огромной кровати. На голых белых стенах змеились маленькие трещинки, напоминающие улицы на карте города.

Анита решила показать мне всю квартиру. Салли шла за нами на дрожащих лапах, ее когти постукивали по полу. В спальне и комнатах сыновей Аниты потрескалась штукатурка. Самые большие трещины хозяева попытались заделать по-настоящему – гипсом, а не закрыть картиной или постером. Только кое-где висели фотографии, криво приклеенные к стенам скотчем. Но в целом в доме царила безупречная чистота и пахло моющим средством.

Несмотря на закрытые окна, в затемненной гостиной ощущался самый свежий воздух. Анита даже не подняла жалюзи, только включила свет, чтобы я быстро осмотрела большой гобелен в землистых тонах, сверкающие бокалы, бархатный оливковый диван и два кресла. Эти вещи оказались единственным напоминанием о старине, которое я встретила с утра. И даже если этот антиквариат был поддельным, учитывая скромную обстановку квартиры, я все равно испытала разочарование, когда Анита выключила свет в комнате и закрыла за нами дверь. Ключ остался в замке.

– Я открываю эту комнату только для гостей.

– Красивый дом. Он твой?

– Да какой там, с моей-то зарплатой. У меня столько счетов, что я с трудом дотягиваю до конца месяца.

На кухне Анита со вздохом открыла стеклянную дверь на балкон, сменила мокасины на тапочки и сняла часы, потирая припухшее от жары запястье.

– Есть хочешь?

– Пока нет.

– И я нет, к тому же я на диете. Давай кофе выпьем. Ты ведь пьешь кофе?

– Да, большое спасибо, – я ответила с чрезмерной вежливостью. Я одновременно чувствовала себя и в гостях, и дома. Не знаю, почему Анита вызвалась приютить незнакомого человека на целый год в своей квартире и бесплатно его кормить. Ее намек на деньги, такой взрослый комментарий в нашем разговоре, меня обеспокоил. Я ведь даже не догадалась привезти ей подарок из Америки.

– Иди, приведи себя в порядок.

Не знаю, что Анита имела в виду, но все равно я пошла в свою комнату. Села на кровать, достала из рюкзака испещренный печатями официальный документ, напечатанный на машинке, подтверждающий мое право до 31 июля 1987 года «проживать в итальянской семье с целью межкультурного и лингвистического обмена в экуменическом контексте». Приютила ли меня Анита из религиозных соображений? Может, она хотела поймать меня на каком-то грехе, реальном или воображаемом? И что на самом деле означало «экуменический»?