– И где он живет, ты знаешь?

– Точно нет, но, думаю, рядом с площадью Часов.

– Площадь Часов? – Анита громко переспросила, потерла лоб и еще раз спросила, словно не расслышала: – Площадь Часов? В историческом центре? – Она взяла себя в руки и, стараясь не повышать голос, уточнила: – И какая же фамилия у этого молодого человека?

Я ответила. Анита посмотрела на потолок, словно там находилась ее телефонная книга.

– В Кастелламмаре живут две семьи с этой фамилией. Он может быть из любой. – Она закурила, и это был хороший знак. – У тебя есть чувства к нему?

– Кажется, да.

– Я должна тебя об этом спросить. Я не хочу, чтобы ты страдала, потому что тогда я тоже буду страдать, понимаешь?

– Да.

– Наверное, ты не до конца понимаешь. Но поймешь, когда сама станешь мамой. – Анита выдохнула сигаретный дым. – Будь осторожна.

Ей тоже следовало быть осторожной. Однажды вечером Доменико позвонил в домофон, когда Анита только вышла из душа. Она быстро накрасилась, но осталась в коротком турецком халатике, когда проводила гостя в гостиную. И села на диван рядом с Доменико. Ее темно-русые волосы были мокрыми, а голубой карандаш подчеркивал теплый свет ее глаз. Мне она казалась Венерой, которая только что вышла из морской пены. И да, ее кузен, который не кузен, смотрел на Аниту, пораженный своей удачей, пожирал ее глазами, но старался не разглядывать слишком пристально ее гладкие и всегда загорелые ноги. Анита то вытягивала их, то скрещивала: она прекрасно знала, какой силой ее ноги обладали. По тому, как она позволяла подолу халата задраться, и по ее нежному заливистому смеху я поняла, что они уже спали вместе, а может, и не один раз.

Я ничего не сказала Аните. И она ничего не говорила мне. Даже когда однажды я поздно вернулась из школы, и ей пришлось обедать в одиночестве. Раффаэле забрал меня у школы, слава богу, уже после того, как Мария Джулия завернула за угол.

– Отвезу тебя домой, – сказал Раффаэле, но мы поехали туда, где находились безымянные здания и пустые дороги, за железнодорожный переезд. И вот уже мы несемся по шоссе, ведущему в Помпеи. Дороги здесь были плохие, но прямые, и, может, именно поэтому Раффаэле привез меня сюда. И как мы летели по этой дороге! Словно нас преследовала полиция, словно мы договорились умереть вдвоем на этом шоссе. Хорошо все-таки, что Анита меня ни о чем не спрашивала. От страха я изо всех сил обнимала Раффаэле за талию и закрыла глаза – не только от резкого ветра, но и чтобы не смотреть смерти в лицо. В конце концов Раффаэле затормозил у артишокового поля – вокруг ни души, только заброшенный домишко и мусорный бак – и поцеловал меня. Небо было облачным и низким, а поцелуй – напористым и обессиливающим. Раффаэле целовал меня так, словно нас снимали крупным планом, и режиссер велел нам показать нашу страсть. Поцелуй не был ни изысканным, ни зрелым, ни терпеливым, но не был он и неприятным. Крупные мягкие губы Раффаэле, смелый и нетерпеливый язык нравились мне, и я отвечала на поцелуй с любопытством, желая понять, куда он меня приведет. Потому что, куда бы Раффаэле ни стремился – хотела сказать я Аните – я пойду с ним. Через какое-то время мимо проехал парень на мопеде и прокричал нам что-то похабное, но слов я не разобрала. Раффаэле отстранился и воскликнул в близкое и безразличное небо: