Я видел, как захлопнулись двери скорой, как синие проблесковые маячки начали резать ночной мрак, бросая на мокрые стены таверны рваные блики. Слышал, как вой сирены, набирая мощь, уносится прочь, вглубь города. Но все это было словно в кино. В плохом, зернистом, немом кино, где я был не зрителем, а главным героем, у которого в глазах медленно выцветали краски.

Мир терял цвет. Сначала ушли яркие пятна — красный на куртке Торбина, рыжий в волосах Алисы. Потом потускнели более спокойные тона — серый камень под ногами, темное дерево стен. Все сливалось в одну монохромную, унылую картину.

Звуки тоже умирали. Пульсация крови в висках, встревоженные голоса вокруг — все это отступало, тонуло в нарастающем белом шуме, как в помехах старого радио. Я пытался уцепиться за них, за эти последние ниточки, связывающие меня с реальностью, но они ускользали.

Мой врачебный ум, даже на грани отключения, продолжал работать, холодно и отстраненно ставя диагноз собственному состоянию. Коллапс. Острая системная недостаточность. Не физиологическая, нет. Энергетическая. Гримуар был прав. Я опустошил свой резервуар. Батарейка разрядилась практически до нуля. А знаете, чего не любит ни одна батарейка? Глубокого разряда.

Я попытался сделать шаг, чтобы опереться на стену, но ноги, еще мгновение назад крепко державшие меня, превратились в вату. Они просто подогнулись, не выдержав веса тела. Мир накренился, как палуба тонущего корабля. Я видел, как земля, покрытая грязными лужами и следами от сапогов, в которых отражалось ночное небо, летит мне навстречу.

Темнота была вязкой, почти осязаемой. Она обволакивала, убаюкивала, обещала покой. Не было ни боли, ни страха, ни этого бесконечного груза чужих проблем. Только пустота. Теплая, безмятежная. На мгновение я позволил себе хотеть остаться здесь. Забыть про все — про Громова, про магию, про кровь на руках и привкус железа во рту. Просто спать.

Но покой был недолгим.

Сначала — далекий, приглушенный шум, похожий на гул в раковине, прижатой к уху. Потом — голоса. Они пробивались сквозь ватную пелену, настойчивые, как стук дятла.

«…дышит хоть?»

«…пульс есть, слабый…»

«…что с ним⁈»

Я пытался отогнать их, вернуться в спасительную тьму, но они не унимались. А потом резкий, ледяной удар.

Вода. Холодная, как из горной реки, она хлестнула по лицу, затекла в нос, в рот, заставив судорожно закашляться и вдохнуть. Легкие обожгло воздухом, и мир ворвался в сознание ослепляющей вспышкой.

Я открыл глаза.

Надо мной, в неровном свете фонаря, склонилось созвездие лиц. Испуганных, встревоженных, до боли знакомых. Лидия, ее аристократическая маска смыта тревогой, губы плотно сжаты. Алиса, ее глаза, обычно полные огня, сейчас были влажными от непролитых слез, на щеке грязный развод. Торбин. Суровое лицо дварфа выражало мрачную озабоченность. Лизавета, Игорь, Андрей. Все они были здесь, их лица, как на картине Рембрандта, выхвачены из мрака одним источником света.