Когда мы подъехали к дому, я уже почти спал. Меня разбудил тихий голос Лидии.

— Приехали.

Я с трудом разлепил веки. За окном — знакомые очертания моего особняка. Я вылез из машины, опираясь на дверь. Ноги подкашивались.

— Тебе помочь? — предложила Алиса, выскочив из-за руля.

— Сам дойду, — пробормотал я, хотя каждый шаг давался с трудом.

Дом встретил нас тишиной и прохладой. Девушки, видя мое состояние, не стали задавать вопросов. Они просто шли рядом.

Я доплелся до своей спальни. Сил хватило только на то, чтобы скинуть ботинки и пиджак. Я рухнул на кровать лицом в подушку. Мир окончательно растворился в темноте.

— Эй! — раздался в тишине комнаты знакомый безэмоциональный голос гримуара. — Ну и видок у тебя, подселенец. Словно тебя сначала переехал каток, а потом еще и обратно, а потом в прачечной выколотили и повесили на бельевую веревку, не расправив.

Я не ответил. Сил не было даже на то, чтобы послать его к черту.

— Из-за того, что наша с тобой связь крепнет, я все видел, знаешь ли, — продолжал он, и в его голосе послышались почти человеческие, ноющие нотки. — Лежал тут, волновался. Думал, что все, придется искать нового идиота, который меня с полки возьмет. А ты живой. Удивительно.

Я молчал.

— Эй! Эй, ты меня слышишь вообще⁈ Не игнорируй, я к кому обращаюсь! — голос гримуара становился все более настойчивым, почти возмущенным. — Я тут, можно сказать, всю свою бумажную душу в тебя вкладываю, учу, наставляю, а ты…

Он замолчал, словно прислушиваясь к моему дыханию.

— А, тьфу ты, — буркнул он с нескрываемым разочарованием. — Отрубился.

* * *

— ОТКАЗАЛСЯ⁈

Голос Мастера, усиленный гулким эхом подвальных сводов, врезал по ушам как удар кнута. Казалось, от этого крика осыпалась штукатурка со стен и задрожали язычки пламени на оплывших свечах. Тот, кто говорил, стоял посреди подвала, и его тень, искаженная и гигантская, металась по стенам, словно разъяренный демон.

— Я правильно тебя услышал, он ОТКАЗАЛСЯ⁈

Человек в капюшоне стоял неподвижно у стены. Он не вжал голову в плечи, не съежился под гнетом чужой ярости. Он был спокоен, как скала во время шторма.

— Все верно, Мастер, — его голос был таким же ровным и безэмоциональным, как и в ту ночь у ворот особняка Громова.

— Проклятье… — процедил Мастер сквозь зубы. Он перестал кричать. Ярость ушла внутрь, превратившись в холодную, концентрированную злобу. Он начал мерить шагами небольшое пространство подвала от одной мокрой стены до другой, как лев в клетке. Его рука нервно скребла отросшую щетину на щеке, ногти издавали сухой, неприятный скрежет.