В очереди то и дело вспыхивали перепалки:

— Эй, волосатый, куда прёшь? Тебя тут не было!

— Я за тем парнем в вельветовой куртке стоял! Вон у него спроси!

Воздух вокруг буквально вибрировал от предвкушения. Для местной молодёжи субботние танцы были чем-то бо́льшим, чем просто прогулка. Настоящее окно в другую жизнь — с ярким светом, громкой музыкой и законным поводом пригласить на медляк ту самую девчонку, о которой мечтаешь всю неделю.

Минут через пятнадцать толкотни в пахнущей одеколоном и дешёвым табаком очереди мы наконец добрались до заветного окошка. Кассирша — грузная тётка с высоченным начёсом и ядрёно-синими тенями на веках — глянула на нас, как на пустое место.

— Чего встали? — проскрипела она, отрываясь от рулона розовых билетов. — Живее давайте, не задерживайте!

Мишка суетливо выгреб из кармана мятые рубли и мелочь:

— Нам три… то есть четыре! — поправился он, покосившись на меня. — Четыре билета.

— Ишь ты, богач, — хмыкнула кассирша, ловко оторвала билеты и сунула в окошко. — Держи. Проходите, не толпитесь. Следующий!

Когда мы отошли подальше от бурлящей очереди, Мишка с видом факира разложил на ладони четыре картонных билета. На них гордо красовалась печать ДК и цена — «50 коп.».

— Есть! — выпалил он и победно взмахнул кулаком. — Лёха, завтра будем зажигать на танцплощадке!

Ленка аккуратно взяла свой билет, спрятала его в потайной кармашек сумки и посмотрела на меня. От утренней задумчивости не осталось и следа — в глазах светилось предвкушение, чистое и лёгкое, как газировка с сиропом из автомата.

— Слушай, Миш, — она хитро прищурилась. — А четвёртый билет для кого? Неужели решил Коровкину позвать, чтобы Лёха не скучал?

Мишка мгновенно залился краской и принялся что-то мямлить про «запасной вариант». Я только усмехнулся.

В субботу наша квартира наполнилась характерным шипением утюга и клубами пара. Я соорудил временную гладильную доску, расстелив на кухонном столе старое одеяло и накрыв его простынёй. Мои единственные «выходные» брюки требовали особого внимания.

На штанину я положил мокрую марлю. Тяжёлый утюг с чёрной эбонитовой ручкой медленно набирал жар, но как только его подошва коснулась ткани, по кухне разнёсся знакомый запах горячего хлопка.

— Лёшка, смотри, не припали! — донёсся из комнаты голос бабушки. — Новые-то не скоро купим, береги вещь.

Я не отвечал, сосредоточенно ведя утюгом. Здесь важна была твёрдая рука: чуть дрогнешь — и стрелка пойдёт «косить». Я давил всем весом, припечатывая край так, чтобы он стал острым, как бритва. Проведя пальцем по готовому шву, я удовлетворённо хмыкнул — об него, кажется, можно было порезаться.