— До завтра, Лен, — сказал я негромко. — Спокойной ночи.
Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.
Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.
Глава 9
Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь — долговязый десятиклассник в очках.
Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.
— Так, тишина! — Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. — Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ — это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю — районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола — пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!
Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».
— Лёх, — прошептал он, — сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…
Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:
— Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… — Она на секунду задумалась. — Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».
Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».
Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.
— Гаранин! — голос завуча вырвал меня из раздумий. — Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.
Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, — усмехнулся я про себя. — Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут — сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».