После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.

Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' — застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.

Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.

— О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! — услышал я знакомый смешливый голос.

Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата — только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

— Добрый вечер, Валь, — я остановился, поправляя воротник штормовки. — Николаич уже на месте?

— На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, — она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». — А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

— Не передумал, — усмехнулся я, выдержав её напор.

— Ишь ты, какой уверенный! — рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. — Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит — сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом — работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич — мужик сухой и жилистый — кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она — баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.