Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом — там, где воротник натёр до крови.

— Лёш… Ссадил-то как, — уже без всякого смеха проговорила она. — Пойдём в бытовку. Там и мыло нормальное, и полотенце сухое дам. Хватит тут в корыте мыться.

Она забрала кружку и, поведя плечом, кивнула в сторону освещённой двери. Я машинально отметил, как ладно сидит на ней юбка, и пошёл следом, напрочь забыв про усталость.

В бытовке пахло хозяйственным мылом и лежалым брезентом. Единственная лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стены ломаные тени.

— Скидывай штормовку, — скомандовала Валя, гремя эмалированным тазом.

Я стянул тяжёлую, задубевшую от цемента куртку. Плечи обдало прохладой, а ссадина на шее заныла сильнее. Валя подошла вплотную, смочила бинт перекисью и коснулась моей кожи.

— Терпи, — прошептала она, осторожно прижимая марлю к ране.

Я затаил дыхание. В тесноте бытовки её близость ощущалась каждым нервом: тепло рук, тихое дыхание и этот неистребимый запах духов, который здесь, рядом с грязными пакгаузами, казался чем-то нереальным.

— Жжёт? — спросила она, чуть склонив голову. Прядь её волос коснулась моего плеча.

— Нормально, — выдавил я, стараясь не шевелиться.

Я глядел на неё сверху вниз: на её сосредоточенно сжатые губы, на то, как ловко и бережно обрабатывала мою рану. Сейчас в ней не было ничего от той прежней кокетливой Вальки. Она была другой — какой-то настоящей.

— Ну вот, — довольно вымолвила она спустя несколько минут и отстранилась, любуясь своей работой. — Жить будешь.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Вечерняя Москва дышала прохладой, а я, несмотря на гудящие ноги, шагал бодро, делая вид, что совсем не устал. Валентина взяла меня под локоть и как бы невзначай, будто случайно, то и дело прижималась бедром. У самого подъезда, под козырьком с тусклым жёлтым фонарём, мы остановились.

— Вот и пришли, — тихо сказала она, поправляя на плече сумочку.

В груди ворочалось что-то вроде азарта вперемешку с благодарностью. Я осторожно взял её ладонь, всё ещё пахнущую мылом, и, глядя прямо в глаза, нежно коснулся губами пальцев.

— Благодарю, спасительница моя, — улыбнулся я, не спеша выпускать её руку.

Она на мгновение смутилась — совсем не та бойкая баба со станции. Но тут же взяла себя в руки и лукаво прищурилась:

— Ишь, какой кавалер галантный попался… — рассмеялась она. — Лёш, а про должок-то не забыл? Помнишь, про что я говорила?

— Забудешь тут, — усмехнулся я.

Валентина кивнула на тёмный зев подъезда:

— Ну, заходи тогда.

Я прекрасно понимал, что варенье — лишь предлог, и от этого становилось только интереснее. Переступив порог вслед за ней, я чувствовал, как внутри меня растёт азарт. С этой женщиной всё будет иначе, по-взрослому, без всей этой подростковой сопливой ерунды. Тут не то что с малолетками по кустам тискаться, а потом слушать их детские обиды и нытьё. Валентина была взрослой женщиной, и ей ни к чему все эти клятвы под луной и тащить меня в загс после первой ночи.