Работа в депо шла по накатанной схеме: официальный бланк комсорга «легитимизировал» мое отсутствие в школе, а смены у Николаича стали отличным прикрытием для более прибыльных дел. Бес объявлялся еще несколько раз. Наша схема работала как часы: я заранее припрятывал «левый» товар в укромном месте, мужики уходили по домам, и в сумерках возникали тени. За это время между мной и бандитом сложилось нечто вроде делового доверия. Бес платил исправно и лишних вопросов не задавал, а я со своей стороны тоже помалкивал.

Мать, конечно, ворчала, когда я заваливался домой за полночь, пахнущий потом и усталостью.

— Опять в депо до ночи пропадал? — качала она головой, ставя передо мной тарелку с супом. — Совсем себя не жалеешь, Лёшка. Учёба-то как?

— Всё под контролем, мам, — отвечал я, пряча глаза. — Комсомольская нагрузка, сама понимаешь. Зато вот на зимние сапоги тебе уже отложил.

Мать вздыхала, но сильно не наседала: понимала, что сын не шляется по подворотням с местными хулиганами, а приносит в дом живую копейку. Времена были такие: если пацан работает, а не болтается без дела — это уже повод для гордости.

Но теперь меня волновало совсем другое. Деньги-то были, а потратить их так, чтобы «душа развернулась», не получалось. Мне до смерти хотелось настоящие импортные шмотки — такие, чтобы все вокруг рты пораскрывали, да и Валентине что-нибудь модное прикупить тоже. Чтобы джинсы были заграничные, а не наши дубовые штаны из «Рабочей одежды» и не индийский ширпотреб, а настоящие, с фирменным лейблом на кармане. Чтобы батник с длинным острым воротником, как у «битлов» на обложках пластинок. Чтобы кроссовки — синие, с тремя адидасовскими полосками, а не эти позорные кеды из спортмага, в которых только за хлебом ходить.

Но выйти на фарцовщиков самому оказалось делом гиблым. В эти годы каждый серьезный барыга сидел под плотным колпаком «конторы по глубокому бурению» или ментов, а связываться с теми или другими мне хотелось меньше всего. Слухи по городу ползли разные: кого замели, кто «спекся» и стучит, а кто и вовсе исчез с концами. Оставался один путь — через тех, кто в криминальном мире чувствовал себя как дома.

Вечер выдался сырым. Злой октябрьский ветер гонял по путям обрывки газет, в мазутных лужах дрожали отражения редких фонарей. Я сидел на перевернутом ящике, поджидая Беса. Тот возник из темноты бесшумно, как тень — только хруст гравия под подошвами выдал его в последний момент.

— Всё ровно, шкет? — Бес привычно сверкнул фиксой, забирая из тайника очередной товар. — Дуй домой, а то стемнело уже.