Моя машина шла по вечерней Гаване без сирены, без охраны на виду, без флагов на крыльях. Улица дышала теплым, несмотря на зиму воздухом. Филипп Иванович сидел рядом со мной, положив ладони на колени, и молчал уже минут десять. Я знал этот его способ настраивать себя перед серьезным разговором, который может повлиять на многое. Он убирал все лишнее, отсекая в голове шелуху, оставляя только рабочий хребет. Я тоже пытался успокоиться. Фидель не относился к числу людей, рядом с которыми можно расслабиться из-за одного лишь дружелюбного тона. В нем всегда жило слишком много истории, власти, памяти и воли.

Когда нас провели внутрь, я сразу понял, что встреча и впрямь будет не кабинетной, а домашней, и по форме, и по духу. Никакой холодной сцены, никакой тяжелой официальной мебели в линию, никакого ощущения, что ты вошел в музей революции, где каждое слово заранее записано в протокол. Комната была освещена мягко, на низком столике уже стояли кофейник, фужеры, бутылка великолепного рома, тарелки с тонко нарезанным хамоном, жареными бананами и чем-то мясным, пахнувшим чесноком и перцем. В стороне сидел Рауль, тяжелый, собранный, с лицом человека, привыкшего оценивать не жест, а его цену. Рядом с ним была Вильма Эспин, и именно ее присутствие сильнее всего придавало обстановке ту семейную теплоту, о которой потом обычно говорят шепотом, не желая портить воспоминание лишней торжественностью. Сам Фидель вошел через минуту, высокий, в полевой форме без театральной пышности, как всегда с быстрым, цепким взглядом, который врезался в человека сразу и до конца.

— Филипп, Костя, проходите ближе, — сказал он с той непринужденностью, которая у больших политиков встречается редко и только в минуты, когда они по-настоящему довольны. — Сегодня мы не будем мучить вас длинными речами. Хотя соблазн у меня, признаюсь, был.

Филипп Иванович ответил с легким наклоном головы:

— Команданте, длинные речи с вашей стороны обычно полезнее коротких. Однако сегодня я готов согласиться и на краткий формат.

Фидель усмехнулся, потом перевел взгляд на меня.

— А ты, Костя, выглядишь человеком, которого или недокормили, или перегрузили работой.

— Скорее второе, — ответил я. — В последние недели нам скучать не приходилось.

— Это я уже понял, — сказал он. — И именно из-за этого сегодня вы здесь.

Мы сели, и первые минуты ушли на то редкое, человеческое выравнивание, без которого даже хороший разговор идет через силу. Кофе был крепкий, темный, густой, с легкой горчинкой, после которой язык словно становился острее. Вильма сама подвинула ко мне тарелку, велев есть и не строить из себя аскета. Рауль спросил у генерала о здоровье, с той особой сухостью, в которой забота чувствуется сильнее, чем в многословии. Фидель курить не начал сразу, хотя сигара лежала рядом. Он ждал, пока все немного освоятся, и я по опыту понял: главная часть встречи впереди.