— Я хочу сказать сразу, — начал он, положив ладонь на край стола. — Вы сделали для Кубы очень много. Причем сделали без шума, без газетных фанфар, без глупой саморекламы. Мне это нравится особенно. На свете и без того хватает людей, которые путают одно с другим.

Филипп Иванович чуть качнул головой.

— Мы выполняли союзнический долг, команданте.

— Нет, — ответил Фидель уже серьезнее. — Вы меня не перебивайте в такие минуты. Долг выполняют тысячи. Историю двигают единицы. И когда противник, привыкший душить остров за горло, вдруг голосует в своем Конгрессе за снятие санкций и за отказ от Гуантанамо, это уже не просто сумма чьих-то действий. Это перелом. А перелом имеет конкретные фамилии.

От этих слов у меня внутри что-то сжалось. Не из-за ложной скромности и не из-за желания возразить. Просто я слишком хорошо помнил цену каждого шага, приведшего нас к сегодняшнему вечеру. Гуантанамо, «куклы», вашингтонские папки, швейцарский счет, ночные бдения, лица людей, которых лучше бы никогда не видеть в одном ряду. С такой памятью любые красивые слова ложатся тяжело. Измайлов, судя по выражению лица, думал о том же, хотя держался, конечно, лучше меня.

— Перелом редко бывает чистым, — сказал генерал. — А у истории обычно грязные руки.

Фидель коротко кивнул.

— Именно из-за этого я и ценю людей, которые умеют делать большое без публичной вони. Ты думаешь, я не понимаю, сколько слоев лежит под этим вашим «переломом»? Понимаю очень хорошо. И тем выше цена того, что вы совершили.

После этого он подал знак, и адъютант принес плоский футляр, затем второй, потом небольшой кожаный пакет. Ни оркестра, ни строя, ни фотографов. Только свои. Я почувствовал, как у меня в груди все неприятно сжалось. Филипп Иванович тоже это понял сразу и чуть выпрямился, внутренне готовясь. Рауль бросил на него быстрый взгляд, Вильма мягко положила пальцы на край своей чашки, а Фидель открыл первый футляр сам.

Внутри лежал орден, тяжелый, теплый от света. Я не стал сразу вглядываться, хотя краем сознания уже понял, что это одна из высших кубинских наград. Второй футляр предназначался мне, и от этого стало приятно и неловко. Я бы предпочел в ту секунду снова сидеть у терминала, чем принимать награду из рук человека, имя которого давно стало частью истории нашего века.

— Филипп Иванович, — сказал Фидель, и голос его стал строже. — Куба умеет быть благодарной. Пусть иногда и с опозданием, однако умеет.

Измайлов встал первым.

— Команданте, прежде чем вы продолжите, у меня есть просьба.

— Уже интересно, — ответил тот. — Говори.