Фидель медленно выпустил дым.

— Британцы для меня сейчас даже интереснее американцев. Те умеют терпеть унижение публично, если потом могут отыграться тихо. У англичан с этим хуже. Их гордость острее.

Эта фраза сразу вернула меня к Ла-Плате, к «Конкэрору», к смятому илу и к пустоте, найденной поисковым бортом. Я вдруг поймал себя на том, что вечерний ром на языке смешался с металлическим привкусом памяти. Филипп Иванович тоже это почувствовал.

Вильма, до этого больше слушавшая, чем говорившая, поставила бокал и посмотрела сначала на меня, потом на генерала.

— И сколько вы оба еще собираетесь жить в этом режиме? — спросила она с тем мягким нажимом, от которого вопрос становится острее, чем приказ. — Вы приходите на такой вечер с лицами людей, которые уже мысленно сидят не за столом, а в следующей операции.

Я не нашелся сразу с ответом.

Фидель усмехнулся.

— Вот видишь, Костя, самые неприятные вопросы обычно задают люди без погон.

— И без привычки прятаться за службу, — сухо добавил Рауль.

Пришлось отвечать честно.

— Наверное, до тех пор, пока противник не решит, что цена продолжения для него выше цены мира, — сказал я. — Или хотя бы паузы.

— Это очень утомительная философия для молодого человека, — заметила Вильма.

Я кивнул.

— Знаю.

Филипп Иванович посмотрел на меня чуть внимательнее, чем раньше, и я понял без слов: он запомнил и этот вопрос, и мой ответ.

В конце разговора Фидель вернулся к наградам сам.

— Значит, договорились. Без огласки. Металл — в сейф. Следов в прессе не будет. Для архива я велю оставить минимальную запись в закрытой части.

— Этого достаточно, — сказал Измайлов.

— И еще, — добавил Фидель, повернувшись ко мне. — У нас любят красивые истории. Народ любит рассказывать, кто и как поставил на место американцев. Ты уж не обижайся, если когда-нибудь вокруг вас начнут расти легенды.

— Легенды живут своей жизнью, — ответил я. — Лишь бы они не мешали работе.

— Вот именно, — сказал он. — Умный человек думает о работе даже в ту минуту, когда ему вручают орден. Это похвально. И немного печально.

После рома и коротких, почти домашних реплик вечер у Фиделя начал менять рисунок. Первая часть, связанная с наградами, благодарностью и той редкой минутой, когда большие люди позволяют себе человеческую теплоту, уже прошла, оставив в воздухе мягкое послевкусие. Именно в такие минуты и надо вбрасывать идеи, способные жить дольше любого торжественного жеста. Я сидел, держа бокал в пальцах, и чувствовал, как внутри медленно поднимается мысль, подсунутая мне «Помощником» еще неделю назад. Тогда она показалась слишком большой, почти дерзкой для острова, который только что вырвался из удушающего кольца санкций. Теперь, глядя на Фиделя, на Рауля, на Вильму и на Филиппа Ивановича, я понимал: лучше момента вряд ли дождусь. За столом уже лежало доверие. Надо было успеть положить рядом с ним будущее.