Нельзя любить того, кому веры нет.
Ночь уже перевалила за половину небо потихоньку бледнело, уступая место рассвету. От безысходности Марья поднялась обошла прогалину кругом прислушиваясь: не хрустнет ли ветка под сапогом, не замаячит ли среди ветвей знакомая широкоплечая фигура.
Вдали действительно кто-то спешил к ней продираясь сквозь заросли бурьяна. Марья устало прищурилась, обрадованно побежала навстречу.
Крепкие руки взяли её в кольцо пылко прижимая к себе.
От ужаса Марья закричала, то был бы не Макар, а её наречённый жених.
Ткань платья затрещала, не позволяя девушке скрыться в чаще. Марья без разбору била и колотила кулаками в грудь близкого человека, в одночасье ставшего ненавистным. Постепенно силы оставили её, и девушка повисла в руках Степана, словно куль с мукой.
Веди домой беглянку после с ней поговорим! — прозвучал суровый голос отца.
Мужчина споро поднял обомлевшую от страха и отчаянья Марью на руки и зашагал в деревню.
— Прости меня дружочек мой, но так лучше, о тебе же беспокоилась! — Вслед за ними бежала растрёпанная Агафья, на ходу размазывая слёзы по впалым щекам.
Марья безучастно глядела, как новый день озаряет землю. Как проявляются краски и становятся видимыми каждая крохотная травинка и камушек на дороге.
Уже звонили к заутрене и под мерные звуки благовеста, Марья чувствовала, как капля за каплей утекает из неё прежняя счастливая жизнь.
Для остальных выльцев этот звон был призывом к молитве, но для неё стал роковым отсчётом вечности в личном аду.
Часть пятая. Побег с того света.
В тот день, на который была назначена свадьба, дом Марьи ожил рано ранехонько. До свету истопили печь, вычистили избу.
Добрая соседка Феклуша напекла две сотни пирогов с пшеном да яйцами и калачей. Изжарила молодого барашка, лично зарезанного Василием Федотовичем ещё с вечера. Вместе со студнем в голбец выставили по семь вёдер вина и подслащенной водки.
Всё это должно было отправиться следом за свадебным поездом в дом жениха, где тоже с позаранок готовили княжий стол.
Ближе к полудню явились девчата. Принялись обряжать невесту, напевая жалостливые песни. Агафья молча роняла слёзы на расплетённую девичью косу, стараясь не встречаться с Марьей глазами.
Василий Федотович, сам не свой, сидел за столом в горнице, ерошил остатки волос на голове, хмуро почёсывал бороду. Его тягостный остекленелый взгляд прилип к выскобленному полу.
Вроде идёт всё по задуманному. Как он того и хотел, а радости в сердце — ни на грош. Хоть волком вой, — думал он.
Тяжело поднявшись, встал перед иконками, ещё им с покойной супружницей, родичами, на венчание завещанными. Перекрестился.