Макар сглотнул, не отводя алчно блестящего взгляда от драгоценных монет покрепче перехватил кинжал и что было сил полоснул Марью по горлу.
Нечисть завизжала, заулюлюкала, радостно запрыгала по кочкам. Алые капли крови окропили лицо Макара, кочки, золото и бусы Марьи.
Девушка охнула, пошатнулась. Из глаз тихо потекли злые, горькие слёзы.
Поняв, что натворил, юноша отбросил оружие и кинулся к Марье, но цыганка оттолкнула его, припав губами к длинной ране, она с наслаждением пила юную кровь.
Боли Марья не чувствовала, лишь свинцовое оцепенение и холод. Силы стремительно покидали её.
Сундук в монетами подернулся рябью и исчез.
Заголосив не хуже плакальщиц на поминках, юноша упал на колени, вцепился пальцами в волосы.
Нечисть прыгала и куражилась вокруг. А цыганка оторвалась от опустошенного тела Марьи, руками огораживая своё новое молодое лицо, в обрамлении смоляных кудрей.
— По заслугам и награда! — Заявила она томным женский голосом.
И вновь подняла она указательный палец, наставив на юношу, в безумии раскачивавшегося у её ног:
— Кровь девичья, пролитая безвинно — тяжкий грех. За него все поимеешь и монеты, и славу. Да только нет тебе отныне нигде места. Жить будешь сколь душе угодно, помереть захочешь — да не сможешь. Ни время, ни пуля, ни клинок не возьмут. Станешь бродить меж мирами, тенью скользить по земле. Ни солнце тебя не согреет, ни луна не утешит. Род твой не продолжится и продлится мука твоя до той поры, пока не увидишь ты свет иного солнца. Не тот, что на небе встаёт.
Мерзко захохотав, цыганка наблюдала как каштановые волосы Макара на глазах теряют цвет, становясь белыми, а ясные глаза навсегда окрашиваются цветом невинно пролитой крови.
Закричав раненым зверем, юноша бросился бежать, не разбирая дороги, в самую чащу и вскоре крики его затерялись меж деревьев.
Часть седьмая. Плач болотной девы
Клятвопреступная, убийственная ночь не исчезла с первыми петухами. Она лишь затаилась среди влажной травы и кочек, свернувшись ядовитым змеем, вновь ожидая своего часа. Туман над болотом осел, сгустившись настолько, что казался плотной, осязаемой стеной из белого киселя.
И в этой молочной пелене начало происходить то, от чего даже самый закоренелый нехристь осенит себя крестным знамением.
Из чёрной топи показалась тонкая девичья рука. Такая бледная и сахарная, словно крылышко лебединое.
Следом всплыли острые плечи и точёное личико, коим в своё время так любовался каждый парень в деревне. Теперь оно иссохло и осунулось. И всё бы ничего, если б не жуткая сиреневая полоса, расчертившая нежную кожу от ключицы до самого подбородка.