Фигура вздохнула:
— За что проклят, знаешь?
Кузнец медленно проглотил капусту, ставшую в горле комом, и кивнул:
— За алчность и…
— И за безвинное убийство верившей тебе души. — Равнодушно закончила за него фигура.
Макар вздрогнул, как от пощёчины.
— Кто ты? — хрипло спросил он, моментально трезвея.
Существо рассмеялось, и смех его, сухой и трескучий, напомнил юноше свист ветра в поле:
— Мы те, кто видит нити бытия. Те, кто приходит, когда тайное становится слишком явным. Мы Тени Яви. А ты человек, отправленный тьмой, гуляющий в местах, где вашему брату быть не положено, дабы не пугать честной народ. По-хорошему изничтожить тебя, да и дело с концом. Только ты, однако, зрячим оказался. Жалко, можно и шанс дать.
— Да где же мне быть? — опешил кузнец.
— Ты носишь в себе дыру между миром мёртвых и живых, — прошелестела фигура, склоняясь ближе.
Макар машинально ощупал ладонью грудь, в левой части которой сидела давешняя пуля.
— Чем раньше определишься, с кем хочешь быть, тем лучше.
— Я жить хочу! — взревел Макар, вскакивая.
Жестом тонкой руки фигура вновь пригвоздила его к месту.
— Не кричи. Ты привлекаешь ненужное внимание. — Отрезала Тень. — Хочешь жизни? Заслужи. Покажешь ковену свою полезность — научим сговариваться с новой личиной. Нет — станешь пеплом.
— Так чем же вам простой кузнец услужить может?
— Простой, да не простой. Однако ж углядел Квилину. Значит, теплится в тебе сила чаровская. — Хмыкнула тень.
— Кого углядел силой? — Макар неуклюже завертел головой по сторонам.
— Да меня, глупый, а сила магическая. — Жёсткая ладонь в перчатке настойчиво развернула его лицо на прежнее место. — В общем, готова я тебе помочь на первое время. Да не нужны мне твои монетки!
Квилина брезгливо отмахнулась от червонца, мелькнувшего в кузнецовой ладони.
— Вставай и пошли!
— Куда?
— Жизнь земную налаживать.
Макар поднял взгляд к узкому оконцу. За стеклом дремал пустеющий к вечеру город, а по его заметённым улицам шагали обычные веждинцы, пролетали редкие экипажи, увозя в темноту глупцов, мечтающих о бесконечно долгих днях.
— Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, — процитировал он шёпотом слова недавнего уличного актёра, — чем бесконечно тянется в дорогах.
И залпом допил безвкусную брагу.
Часть одиннадцатая. Всё равно моей будешь
Первой тишину нарушила Акулина. Девушка сидела бледная, зябко обхватив себя руками, хотя ночь выдалась по-летнему тёплой. Её широко распахнутые глаза отражали танцующее пламя, делая их похожими на две тёмные лужицы.
— Как же это, Озимыч...? — выдохнула она наконец, и голос её дрогнул. — Разве ж можно так с любимыми поступать ради презренного злата? Значит, правду сказывает тётка Улита: нельзя на Купалу в одиночку ходить, нечисть так и караулит душу сманить.